Глава XIX. «Не порть девчонку»
Они стояли друг напротив друга, как два барана, готовые сцепиться рогами. Воздух трещал от непроговоренных обвинений и накопленного напряжения. Адам тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он видел в глазах Шона не любопытство сплетника, а настоящую озабоченность. И это, в конечном счете, сломило его сопротивление. Он не мог врать своему единственному другу.
- Ладно... - это слово вырвалось у него с таким трудом, будто он выплевывал яд. Он снова рухнул в кресло, провел руками по лицу, смахивая невидимую грязь. - Она пришла. Эмили. Я был... не совсем трезв. Она начала этот свой дурацкий флирт. А я... я поддался. На секунду. На две. Ничего особенного не произошло, - он отмахнулся, пытаясь преуменьшить случившееся, но по его лицу было ясно, что «не особенного» хватило, чтобы его мир пошатнулся.
Шон молча слушал, не перебивая. Когда Мюллер закончил, он медленно, с глубокой печалью, опустил взгляд в пол. Он покачал головой, и в этом жесте было больше упрека, чем в любой кричащей тираде.
- Господи, Адам, - тихо прошептал он. - И что теперь? Ты построил эту империю на дисциплине и тотальном контроле. А теперь... практикантка? Дочь Грейсона? Ты понимаешь, в какую ловушку ты себя загнал?
- Я разберусь, - отрывисто буркнул Адам, не глядя на друга. Его взгляд скользнул куда-то мимо Шона, в точку на стене, которая никак не могла отвлечь его от невыносимо острого, едкого стыда, что закипал внутри.
Стыдно ему было не за сам поцелуй - этот внезапный, горячий акт был лишь побочным эффектом накопившегося напряжения. Стыдно было за слабость, за эту неожиданную, зияющую трещину в его тщательно выстроенном, безупречном фасаде невозмутимости и контроля. Стыдно, что Шон застал его врасплох, заставив почувствовать себя пойманным школьником, а не влиятельным владельцем компании.
Адам потянулся к хрустальной пепельнице, которую использовал крайне редко, и, достав из внутреннего кармана тонкий серебряный портсигар, резко, с нервной силой вытащил сигарету. Прикурив от дорогой зажигалки, он выпустил в воздух густое, защитное облако дыма, словно возводя стену между собой и осуждающим взглядом друга.
Шон тяжело вздохнул, словно смирившись с тем, что главная тема разговора исчерпана, но не забыта. Он сел обратно, его поза стала менее воинственной, более уставшей.
- Ирония в том, - начал он, глядя куда-то мимо Адама, - что изначально я пришел поговорить с тобой как раз о Фелиции.
Адам насторожился, его взгляд стал острым. «Фелиция». Это имя прозвучало в прокуренном кабинете как глоток чистого, холодного воздуха после удушливого аромата духов Эмили.
- Мы сегодня ходили с ней пить кофе, - продолжил Шон. - Разговаривали. И знаешь, о чем я подумал, глядя на нее? Да, она упрямая. Да, она гениальная в своем деле. Но под всеми этими доспехами из принципов и амбиций... она очень ранимая. И ты своими методами - этими ледяными взглядами, этой игрой в кошки-мышки и вечным стремлением сломать её, чтобы проверить на прочность - ты её... калечишь.
Он посмотрел на Адама прямо, и в его глазах горела неподдельная серьезность.
- Я видел её взгляд, Адам, когда она говорила о том, как ты отреагировал на её анализ. Это был не взгляд разгневанного профессионала. Это был взгляд человека, которому по-настоящему, до глубины души, больно. Ты можешь быть для неё не просто начальник. И мы оба это знаем.
Адам хотел что-то возразить, отрезать, но слова застряли у него в горле. Образ Фелиции, выбегающей из его кабинета с дрожащими губами, снова встал перед ним, и на этот раз он увидел в нем не гнев, а ту самую ранимость, о которой говорил Шон.
- Я не для того взял её к себе в команду, чтобы ты продолжал её ломать, - голос Шона стал тише, но от этого его слова прозвучали только весомее. - Она - алмаз, Адам. Её нужно гранить, а не бить по ней кувалдой в тщетной попытке проверить, расколется ли она. И уж тем более... - он многозначительно кивнул в сторону того места, где несколько минут назад стояла Эмили, - ...уж тем более не нужно, пока ты занимаешься ею, портить другую девчонку, путая профессиональные амбиции с постельными играми. Хватит. Оставь её. Оставь их обеих. Дай Фелиции шанс вырасти, не превращая её путь в полосу препятствий из твоего цинизма и твоих... сомнительных экспериментов с её подругой.
Он произнес эту фразу - «не портить девчонку» - не как приказ, а как просьбу. Просьбу друга, который видел, как Адам катится в пропасть, и пытался его остановить.
Мюллер сидел, не двигаясь, уставившись в полированную поверхность стола, в которой теперь видел лишь искаженное отражение собственного лица - усталое, помятое и вдруг бесконечно одинокое. Слова Шона падали, как камни, в тишину его души, и эхо от них было оглушительным.