Тендер На Сердце

Дверь в кабинет отворилась, пропуская внутрь Шона, чья привычная небрежность казалась еще более подчеркнутой в вечерней тишине офиса. Он вошел, как обычно, без стука, с легкой ухмылкой, готовый поделиться какой-то едкой шуткой или свежей сплетней. Но ухмылка медленно сползла с его лица, уступив место настороженному любопытству.

Воздух в кабинете был спертым и тяжелым. Пахло не только выдержанным виски, что было ожидаемо, но и чем-то еще - сладковатым, цветочным ароматом, абсолютно чуждым этому строгому пространству. Адам стоял у панорамного окна, спиной к двери, его поза была неестественно прямой, даже скованной. Он не обернулся на звук открывающейся двери, будто был полностью поглощен созерцанием ночного города.

- Ну что, великий затворник, предающийся одиноким медитациям над стаканом... - начал Шон, но фраза замерла в воздухе, не встретив привычного отклика.

Адам медленно, почти нехотя, повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но Шон, знавший его как облупленного, сразу уловил фальшь. В уголках его глаз залегли крошечные, напряженные морщинки, а пальцы правой руки, обычно расслабленные, слегка постукивали по бедру, выдавая нервный ритм.

- Шон, - голос Адама прозвучал низко и несколько приглушенно, словно он с силой проталкивал слова через преграду. - Я сказал, что ухожу. Что случилось, что не могло подождать до понедельника?

- О, знаешь, мелочи... И я решил, что это прекрасный повод прервать твой... интимный вечер с документами, - Шон не сводил с него изучающего взгляда, медленно приближаясь к столу. Его глаза скользнули по поверхности: папки лежали чуть криво, дорогой каллиграфический набор был сдвинут, а в углу, у ножки стола, валялся скомканный бумажный платок, что было абсолютно несвойственно педантичному Адаму. - Ты в порядке? Выглядишь... возбужденным. В хорошем смысле этого слова, надеюсь?

- Я устал, - отрезал Адам, избегая его взгляда. Он прошел к своему креслу и опустился в него с таким видом, будто это стоило ему невероятных усилий. - И у меня болит голова от этого виски. Говори, что ты хотел, и давай закончим с этим.

Шон непринужденно устроился в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу. Он не спешил. Ему нравилось это - видеть Адама выбитым из колеи. Это случалось так редко.

- Ладно, ладно, не кипятись. Просто хотел обсудить кое-какие нюансы. Но сейчас мне кажется, что зрелище здесь куда интереснее, - Шон улыбнулся, и его взгляд, блуждавший по комнате, вдруг зацепился за щеку Адама. Точнее, за небольшую, почти незаметную область чуть выше скулы.

Сначала он подумал, что это игра света или просто легкая царапина. Но нет. Это был размытый, но отчетливый след впитавшийся в кожу. След, который явно пытались стереть - резким движением, влажной ладонью, но сделали это небрежно, наспех, оставив на память призрачный, но безошибочный отпечаток женской помады.

Шон замолчал. Его мозг, всегда работавший на опережение, с невероятной скоростью сложил пазл: странная атмосфера в кабинете, нервное напряжение Адама, чуждый аромат в воздухе, скомканный платок и... этот злосчастный след. И тут же в голове всплыл образ, кто из компании, приходил сегодня на работу с такой ярко-красной помадой... Эмили Грейсон, вылетевшая из кабинета несколько минут назад, с растрепанными волосами и горящими щеками. Он тогда подумал, что Адам просто устроил ей очередной разнос.

- Что? - Адам нахмурился, почувствовав, как Шон замер. - Почему ты так смотришь?

Шон медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку и поводил указательным пальцем перед своей собственной щекой, точно отзеркалив расположение того самого пятна.

- У тебя... тут, дружище, - произнес он с притворной небрежностью, хотя внутри все замерло в ожидании реакции. - Что-то вроде... размазанной губной помады. Я, конечно, понимаю, что у тебя могут быть свои, особые отношения с офисной техникой, но вряд ли она красит губы. По крайней мере, на моей памяти.

Адам застыл. В его глазах промелькнула стремительная смена эмоций: сначала неподдельное, животное непонимание, затем - мгновенная, обжигающая догадка, и, наконец, всепоглощающая, черная ярость. Он резко, почти с силой, провел тыльной стороной ладони по указанному месту, а затем уставился на свою кожу, как будто надеясь, что след исчезнет.

- Это... чернила, - выдавил он, и его голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для него самого. - От ручки. Она потекла, когда я... разбирал бумаги.

- Ага, конечно, «чернила», - Шон растянул слова, его улыбка стала шире и язвительнее. - Очень романтичный цвет для шариковой ручки. Называется, что ли, «страсть пятницы»? Или, может, «полуночный поцелуй»?

Он видел, как на шее Адама налились кровью жилы, как его пальцы вцепились в подлокотники кресла до побеления костяшек. Гнев Адама был почти осязаемым и опасным. Но на сей раз он был направлен не на Шона, а на самого себя. За собственную оплошность. За потерянный контроль.

Шон не испугался. Вместо этого он смотрел на Адама с странной смесью жалости и разочарования. Он медленно покачал головой, его взгляд стал серьезным, без тени привычной насмешки.

- Понимаешь, в чем дело, Адам, - начал он нарочито мягко, растягивая слова, - я тут вспоминаю... И не припоминаю, чтобы наша Фелиция Винтер пользовалась такой... яркой, вызывающе-алой помадой. Её стиль - что-то более сдержанное, почти невидимое. Если бы это были её следы, они бы не напоминали боевую раскраску.

- Я сказал, заткнись! - Адам рывком поднялся из-за стола, его тень гигантской грозовой тучей легла на стену. Его терпение лопнуло. Унижение от собственной оплошности, от того, что его поймали на слабости, на мимолетной потере контроля, которую он уже сейчас люто ненавидел, переполняло его. - Ты слышишь меня? Это блять не твое дело!

- А вот это как раз мое дело! - Шон тоже встал, его голос впервые за долгое время прозвучал без шуток, жестко и по-деловому. - Когда мой друг и босс начинает путаться с практикантками, одна из которых - дочь чиновника, способного перекрыть нам кислород, а другая - единственный за последние годы человек, чей мозг ты, кажется, начал хоть немного уважать, это становится моим делом! Когда в моей команде появляется талантливый стажер, а её начальник валяется в ногах у первой же юбки, которая польстила его самолюбию, это, черт возьми, мое дело! Так что давай, Адам, без этих детских игр в молчанку. Что здесь, черт возьми, произошло?