Глава 10
Пой ради всего мира!
Пой от всей души,
Пой, пока не свихнёшься,
Пой ради тех,
Кто будет тебя на дух не переносить.
Пой для глухих,
Пой для слепых,
Пой про всех, кого ты оставил в прошлом.
Пой ради этого мира!
My Chemical Romance — Sing
На сцене, освещённой яркими прожекторами, в самом центре стоял Руслан с электрогитарой на перевес. Поодаль от него расположились басист и барабанщик, но Тимур особо не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован к мальчишке.
Небрежно уложенные дреды торчали в разные стороны, придавая Руслану особой дикости. Одежда наконец-то сменилась: на нём была натянута рваная майка со знаком анархии и потрёпанные джинсы, украшенные заплатками и шипами. С шеи свисало несколько цепей, а худые руки были закованы в многочисленные браслеты из кожи и металла, как в кандалы, которые языками пламени поблёскивали в свете софитов.
— Хео, ублюдки! Мы закончили с разогревом. Ну что, готовы теперь встряхнуться по-настоящему? — крикнул Руслан.
Помещение взорвалось одобрительным воем.
— Тогда погнали!
С первой же ноты протяжный стон гитары разрывным снарядом пронзил воздух, пробуждая сердца толпы. Мощные риффы заколотили в грудь, заставляя собравшихся мгновенно впасть в ещё большее неистовство.
Тимура тут же затянуло в водоворот прыгающих и толкающихся тел, и, как бы он ни старался найти для себя более спокойную зону, человеческое месиво полностью захватило маленький клуб, из-за чего он был вынужден оставаться на месте и терпеть постоянные удары по рёбрам и бокам.
От чистого голоса Руслана, который Тимур слышал вчера вечером, не осталось и следа. Он орал в микрофон на манер раненого животного, деря глотку что есть мочи, и Тимур почти не мог разобрать слов песни. Музыка в целом представляла собой поток грязных и смазанных звуков и не имела ничего общего с той пронзительной мелодией, что Руслан играл ему накануне.
Для ушей Тимура это была самая настоящая пытка. Он скорее чувствовал, чем слышан, что именно горланил со сцены Руслан. Он кричал гневные лозунги с требованием свободы, и с его языка то и дело срывались маты и оскорбления в адрес старшего консервативного поколения, которое затаптывало закостенелыми принципами молодёжь. Его вопли, грубые и истошные, проносились сквозь ряды людей и отражались от стен, содрогая пространство.
Улавливая бунтарский дух зрительного зала, Руслан только раззадоривался и с каждой песней всё более остервенело проклинал устои общества. Он выражал свой гнев, заряжая им толпу, но одновременно воодушевлял её на переворот и дарил надежду на скорые перемены.
Руслан знал, что говорит с толпой на одном языке, и его пальцы скользили по струнам с такой яростью, что всякий новый аккорд всё больше разжигал пламя. Толпа бурлила, как вулкан, готовый к извержению. Она подхватывала припевы песен, как мантру, крича в унисон и вскинув руки в воздух. Видя отклик, Руслан хищно оскаливался. От него исходила плотная волна удовлетворения и неиссякаемой энергии, пропитавшей все его резкие движения и порывистые скачки по сцене. Казалось, он творил не просто музыку, а священный ритуал посвящения, приобщая к своей религии всех присутствующих и даря им освобождение.
Руслан был счастлив. Ощущая единение с несколькими десятками людей, он отдался моменту. Он давал эмоции, транслируя вовне кипящую в нём силу молодости и надежды на светлое будущее, и получал отклик.
Тимур пристально смотрел на Руслана, впитывая исходящие от него электрические разряды, и в одно мгновение ему отчего-то сделалось не по себе. Руслан был таким юным. Таким свободным. Таким живым. Тимур попросту не мог испытывать зависть, поскольку у него у самого была неплохая жизнь — приличный доход, стабильная работа, любящая жена. Он ведь тоже был счастлив, так с чего бы ему было завидовать какому-то оборванцу, устраивавшему вакханалии? Тимур был уверен в том, что его чувства не имеют никакого отношения к зависти, но ему всё равно захотелось отвернуться от мальчишки.
Тимур почти отвёл взгляд, но в это мгновение Руслан во время длинного проигрыша внезапно сорвал с себя майку. Он был разгорячённым и мокрым от пота, и его грудная клетка продолжала неровно вздыматься от рваных фраз.
— На улицах стыда, там, где под дождём ты растерял свои мечты, нет и проблеска надежды. Но есть луч света, искра в ночи. Принеся дары и веру, ты поселился в городе разврата. Как же тебя зовут, чёрт побери? От чего ты получаешь удовольствие, и что причиняет тебе боль? Ты слишком много мечтаешь? Или, думаешь, тебе нужны подпорки-костыли, чтобы жить? Не стыдясь, ты проходишь сквозь толпу страждущих. Ты говоришь: «Мы конченые люди», но мы разные. Ты можешь во всём винить лишь маму и папу. Сегодня ты умрёшь, застрелишься под мостом, а я буду чувствовать себя так, словно это моё собственное самоубийство.
С последней выкрикнутой строчкой в руке Руслана что-то блеснуло, и он размашистым движением полоснул по своей груди. И ещё раз. И ещё, пока на торсе не образовалось кровоточащее сердце, рассечённое перевёрнутым крестом.
Толпа завопила громче, и наэлектризованную атмосферу пронзило молнией, когда Руслан камнем сорвался со сцены, падая на выставленные руки. Множество ладоней вынесли его в центр зала, и он побежал между поклонниками, сливаясь с ними в едином порыве исступления. Он кричал слоганы, предлагая показать язык всему миру, и люди отвечали ему в ответ. Это было единство, истинное братство, наполненное адреналином и бесконечным кайфом. Но Тимур этого уже не видел.
Ненадолго охватившее Тимура благоговение от происходящего окончательно рассеялось при виде крови, и его резко замутило. Он снова стал ощущать лишь давку, не слыша ничего, кроме неразборчивых уродских криков. Запах дыма и свободы испарился, унося с собой эхо мощнейшего чувства — желания жить без оглядки.
Понимая, что не выдерживает, Тимур принял решение вырваться из этой невыносимой обстановки. Сделав глубокий вдох, он ринулся к бару, отделённому от общего зала небольшой перегородкой. Назад, по липкому полу, через беснующуюся толпу, чтобы найти хоть каплю успокоения.
На барной стойке выстроились ряды тёмных бутылок, и выбор выпивки стал для Тимура единственным способом забыться, чтобы облегчить тот стресс, что накопился в нём в течение всей этой нелепой вечеринки.
Тимур заказал бокал виски. В натёртом стекле отражался мутный свет, и он посмотрел через него на толпу — только смазанные силуэты, хорошо. Он поднёс бокал к губам, и по его горлу мгновенно растеклась живительная буря, затягивающая в свои объятия. Резкий вкус пронёсся по рецепторам, как обжигающий огонь, заставляя его почувствовать приятную слабость. Тимур снова сделал глоток, повторяя свой ритуал, и ощутил, как напряжение начало смягчаться, а боль в голове ослабевает.
Каждый глоток дарил ему кратковременное оживление и сладкое забвение от всего, что происходило вокруг. Он не считал выпитые бокалы. Звуки музыки и хаоса отдалились, а люди в толпе стали походить на бестелесных призраков. Больше не было никаких болезненных тычков, никто не наступал на ноги — или же Тимур этого просто не замечал. Он прошёл в самый конец зала и привалился к холодной стене.
Стоит ли подождать Руслана или лучше уйти? Тимура это перестало волновать. Он спрятался в тихом укрытии, созданном алкогольной пеленой, и отключился от царившего вокруг сумасшествия.
— Идите, у меня ещё тут дела есть, — прорезался знакомый голос сквозь вату.
Тимура оглушил грохот захлопнувшейся двери, и он разлепил глаза, мало понимая, где находится.
Клуб опустел. Рядом на корточках сидел Руслан — всё ещё достаточно взмыленный после концерта. Тимур туго соображал и непроизвольно уставился на тёмные разводы под его глазами. Синяки или пацан подвёл глаза для выступления, и у него потекла тушь?
— Хэй, док, а нехило ты нажрался, раз тебя так размазало.
Тимур никак не отреагировал.
— А может ты просто запарился в этом своём свитерочке? Тут же та ещё банька-парилка. Не вспрел, модник в водолазке? — Руслан оттянул воротник, плотно прилегающий к шее Тимура, чем заставил его очнуться.
Тимур оттолкнул руку Руслана.
— Не прикасайся ко мне, — буркнул он, пошатываясь, вставая на ноги.
Должно быть, Тимур представлял из себя жалкое зрелище, потому что Руслан снова оскалился.
— Слышал что-нибудь про двойные стандарты? Мне, значит, ни травку нельзя, ни алкашку, а сам прибухиваешь? Не очень профессионально док, ты вообще-то на сессию пришёл.
— Какая к чёрту сессия? Для чего ты вообще меня сюда позвал?
— А что, рассчитывал на то, что я только разговоры буду разговаривать? Скукота.
— К твоему сведению... — Тимур запнулся. Судя по всему, он действительно был слишком пьян, чтобы соображать.
— Всё-то тебе надо объяснять. Помнишь, ты меня в кабинете своём спрашивал, учусь я или работаю. Вот я тебе и показал, чем занимаюсь. Для меня это не учёба и не работа, а образ жизни. Так что записывай в этот... как его... На "А" начинается.
— Анамнез?
— Вот, точняк! В него, да. Играю и пою в группе с корешами, а не только уличные концертики под мостами устраиваю. Это и мой заработок, и просто чистый кайф. Хотя, конечно, сегодня нудновато было. Я же не пил в отличие от некоторых, чтобы разогреться.
— Это был самый ужасный концерт, который я когда-либо слышал.
— Как лестно. А ты что же, много куда ходил? По твоему забитому виду и не скажешь. Признавайся, зашпыняли тебя сегодня мои братаны, а? Что-то мне подсказывает, что ты был тем ещё потеряшкой в растерянности, когда пошла жара.
Тимур промолчал.
— Эй, док, ты что, обиделся, что пришлось тусить вместо того, чтобы трепаться? Ну, давай потрепимся сейчас.
Тимур, не задумываясь, спросил то, что первым пришло ему в голову.
— Как часто?
— Ты о чём?
— Режешься. И ради чего? Чтобы публику развлекать?
Руслан посмотрел на него, как на откровенного идиота, и хохотнул.
— Док, я и не представлял, что ты такой наивный, — Руслан стянул с себя майку и протянул руки в стороны, демонстрируя совершенно белую кожу без каких-либо повреждений. — Разглядишь или очки нужны?
Тимур не понимал, что видит. Как же так? Он же собственными глазами наблюдал картину того, как Руслан изрезался на сцене, и ему даже стало паршиво от этого.
Руслан воспользовался тем, что Тимур завис, и, дёрнув его за руку, с издёвкой положил его широкую ладонь себе на грудь.
— Ну что, док? Проведёшь осмотр?
Вопреки ожиданиям Руслана, Тимур не убрал руку и только продолжал рассеянным взглядом рассматривать его.
Несколько долгих секунд Тимур чувствовал жар чужой кожи — целой, здоровой, и наконец невнятно проговорил:
— Это хорошо.
— Я же не совсем дурак какой-то, краска это была, — Руслан сам сбросил с себя руку Тимура и надел майку. — Неужели ты подумал, что я реально кромсаю себя? У меня бы так кожи никакой не осталось, если бы я позволял себе настоящие кровопускания на каждом концерте. А ты что же, настолько отбитым меня считаешь? Или я тебя заставил поволноваться? Если что, такой хернёй, как селфхармы и суициды, я не страдаю, а то сейчас ещё решишь, что меня от этого лечить надо.
— Понятно.
— Док, хотел трепаться со мной, а сам пиздец какой многословный, я смотрю.
Тимур устало прикрыл на секунду глаза. Голова ходила кругом, и ему не удавалось разобраться в своих мыслях. Он был способен вытаскивать на поверхность только то, за что проще всего было зацепиться, и был настолько пьян, что не вдумывался в смыслы.
— Руслан...
— Раст.
— Раст, я очень редко заключаю с клиентами какие-либо договоры и ещё реже беру с них какие-то обещания. Но всё-таки я прошу, чтобы ты пообещал мне: если ты хотя бы просто задумаешься о том, чтобы принести себе вред, ты принесёшь это в терапию. Ты не будешь устраивать цирк. Не будешь строить из себя клоуна. И поговоришь со мной об этом. Понял?
Руслан задумчиво посмотрел на Тимура. Кажется, он был удивлён его серьёзным тоном, а, может, и чем-то ещё.
— Ладно, док. Как скажешь, — уже к удивлению Тимура без насмешек ответил мальчишка. — Но на твоём месте я бы лучше следил только за тем, чтобы я не упарывался травкой. Вот, например, сейчас мне жесть как курнуть охота. Так что пойдём, проводишь меня и проследишь, чтобы я чего не того в рот не сунул.
Тимуру всё равно нужно было добираться до метро, поэтому он последовал за Русланом.
Фонарей на улице было очень мало, и, выйдя из клуба, они оказались почти в полной темноте. Тимур и без того заплетался в ногах, поэтому шёл медленно, стараясь контролировать каждый шаг, чтобы не шататься.
— А ты как часто? — внезапно спросил Руслан.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, например, пьёшь.
Тимур хотел ответить «почти не пью», но было ли это правдой? В последнее время он прикладывался к фляге в своём кабинете минимум раз в неделю, а то и два... три. Он выпивал немного, но всё-таки выпивал и будто уже не мог без этого работать.
— Бывает.
— А чего так?
— Самораскрытием перед тобой заниматься не собираюсь. Не использую такую технику.
— Само-чего?
— Самораскрытие — это раскрытие психотерапевта перед клиентом, когда он может рассказать о своём опыте или испытываемых чувствах для углубления терапевтического альянса.
— Да походу прикольная штука, почему нет?
Тимур не заметил того, как вдохнул.
— Потому что человек приходит к тебе за помощью и видит в тебе авторитет. Он верит в твоё всемогущество и надеется на то, что ты направишь его в правильную сторону. Если ты будешь поддаваться своим переживаниям и делиться ими, то это может подорвать твою компетентность. В конце концов ты же врач. Ты много всего знаешь про то, как устроены человеческие мозги. За бешеные деньги продаёшь свои услуги, обещая помочь. И при этом сам несчастен и находишься в таком же разладе с собой, как сам клиент? Чушь!
Тимур распалился, и к концу рассуждений чуть ли не закричал.
— Окей, док. Я понял, понял. Не парься ты так. И если что насчёт алкашки — я просто спросил. Не осуждаю.
«Не осуждаю» — это фраза отдалась в груди Тимура непривычным теплом. Алкоголь всё ещё продолжал действовать? Странно.
Тем временем Руслан достал из кармана пальто сигарету, и его лицо осветилось вспышкой зажигалки. Он раскурил сигарету и, выпуская струйки дыма, произнёс:
— На вот, док, расслабься.
Тимур непонимающе посмотрел на протянутую ему зажжённую сигарету.
— Это не травка, обычный табак. Но у меня только одна, сорян. Можем вместе раскурить, если не брезгливый, — пожал плечами Руслан в ответ на вопросительный взгляд Тимура.
Тимур был очень даже брезглив, но перехватил сигарету из холодных пальцев и затянулся. Вместе с вдыхаемым дымом он более отчётливо уловил разгорающееся внутри тепло.
Впервые за долгое время Тимур не чувствовал себя одиноким. Всё же алкоголь творил с ним необъяснимые вещи, но главное — на утро он вряд ли что-либо вспомнит, поэтому ничего из того, что происходило сегодня, не имело значения.