Глава 8
Ну может я и педик, Америка,
Но обо мне не треплется деревенское быдло!
Green Day — American Idiot
Руслан приблизился к Тимуру, отчего он сам не заметил, как сдвинулся с края кресла и вжался в пыльную спинку. Грязная обивка была куда приятнее, чем близкий контакт с мальчишкой, который замыслил невесть что.
— Док, ну я же не кусаюсь. Чего такой шуганный, — хмыкнул Руслан и, игнорируя Тимура, наклонился, чтобы достать что-то из-за кресла.
Сначала Руслан вытащил складную табуретку — ничуть не менее раздолбанную, чем кресло, и отлично вписывающуюся в убогую обстановку. За табуреткой последовал потрёпанный гитарный чехол. Руслан тут же расстегнул его и достал гитару.
— Вот она, моя красавица. Док, зацени.
Руслан повернул гитару к Тимуру. Гитара не представляла собой ничего особенного — обычная акустика, но в огненных сполохах, расползавшихся по полу и стенам, словно засияла. По первому взгляду было понятно, что хозяин заботился об инструменте: натёртый корпус блестел, а на новых струнах не угадывалось и намёка на ржавчину. Тимур не поверил в то, что Руслан был тем человеком, который способен держать инструмент в таком идеальном состоянии. Более того, он даже не был уверен в том, что гитара принадлежит Руслану.
— Где ты её взял? И почему ты хранишь инструмент в таком влажном и холодном месте?
— Обижаешь, док, — Руслан плюхнулся на табуретку напротив Тимура и, закинув ногу на ногу, разместил гитару на бедре. — Гитара моя. И принёс я её сюда сегодня вечером до твоего приезда, чтобы заранее не испортить сюрприз. А так она у меня дома, конечно.
— И что это за сюрприз такой?
— Ты не представляешь, как тебе повезло. Ты станешь первым, кому я сыграю мою новую песню.
Тимура удивило, что мальчишка умел играть. В это тоже верилось с трудом. Опасаясь за свои уши, он спросил:
— С чего вдруг такая честь? Я не разбираюсь в музыке.
— Похрен, с музыкой я и сам как-нибудь порешаю. Я хочу, чтобы ты послушал слова. Так уж вышло, что я не шарю в чувствах, эмоциях и всяком таком. Точнее, в словах их выражать не понимаю как. Вот игра — другое дело, мелодия говорит сама за себя, но передать что-то через слова куда сложнее: надо чтобы и звучало красиво, и смысл при этом понятен был, всекаешь?
— Почему ты решил, что я могу помочь тебе с этим?
— Слишком много вопросов, док. Ты психиатр, который привык ковыряться в человеческом дерьме, — это раз. Ты складно говоришь — это два. Про эмоции и их проявление ты явно знаешь куда больше меня — это три. Достаточно тебе причин или продолжишь ломаться?
Тимур тяжело вздохнул.
— Валяй, но ничего не обещаю.
— То-то же.
Руслан устроился поудобнее и почти что невесомым движением поставил руку на гриф. Он начал тихо, но постепенно пространство стало наполняться вибрациями. Изящные тонкие пальцы метко заскользили по ладам, извлекая из инструмента грубоватые, но выразительные ноты. Чем больше Руслан разыгрывался, тем движения его рук становились всё более уверенными, и музыка полилась, как горная река, разрушающая всё вокруг своим мощным потоком.
Порывистая и тревожная мелодия, как живое существо, развивалась и набирала силу, эхом ударяясь об бетонные стены. Сначала она звучала глухо и задумчиво, но со временем взорвалась громом. Пальцы продолжали стремительно бегать по струнам, чередуя звучание резких аккордов с неспешными и томными переливами. Гармония то и дело сменялась диссонансом, создавая динамику и не позволяя мелодии застыть в одном настроении, отчего Тимур не мог однозначно сказать, что именно он чувствует, как и не понимал, нравится ли ему то, что он слышит.
Казалось, воздух колебался, создавая ощущения, похожие на опьянение. Каждый аккорд, каждый щипок струны, каждая нота врезались Тимуру в барабанные перепонки и одновременно резонировали по всему телу. Оглушённый, Тимур даже не сразу услышал, что Руслан запел. Его звонкий поставленный голос настолько сливался с мелодией, что Тимуру пришлось сконцентрироваться, чтобы расслышать слова.
В песне Руслан рассказывал историю, и у Тимура перехватило дыхание, когда он понял, о чём именно поёт мальчишка. Он практически перестал дышать и полностью обратился в слух.
В российской глубинке существует город. Улицы в нём выложены рядами идентичных серых домов-муравейников, а люди ведут одинаково скучные и бессмысленные жизни, наполненные сплетнями, жестокостью и безразличием. В этом городе живёт молодой человек, разочарованный монотонностью своего существования.
История начинается с того, что парень чувствует себя задавленным ожиданиями и ограничениями своего окружения. Его отовсюду гонят прочь, и никто не воспринимает его всерьёз, считая тупоголовым кретином. Но он знает, что из себя представляет, и несмотря на то, что не вписывается, жаждет чего-то большего, чего-то настоящего. С пронзительными гитарными рифами вспыхивает его бунт.
Он отправляется в ночь, оставляя позади свой дом и мерзкие лица знакомых, кричащих ему вслед о том, что он безнадёжен. С каждым шагом он отбрасывает своё прежнее забитое «я», обнажая чувство свободы, которым всегда было переполнено его сердце. Расписанные граффити кирпичные стены и тусклые улицы становятся его убежищем, где он среди хаоса пытается обрести смысл.
В тёмных проулках, круглосуточных кафе и на автозаправках он находит единомышленников — отбросов, изгоев, таких же бунтарей, как он сам. Вместе они формируют пёструю группу, объединённую общим желанием освободиться от цепей общества и человеческой гнили. Они развлекаются, спят друг с другом, не обращая внимания на пол тех, с кем кувыркаются, и живут одним днём, готовые к тому, что в любой момент их могут уничтожить.
Они бродят по улицам, как войны-смертники, питаемые чужой ненавистью и агрессией. Но под маской храбрости скрывается ощущение пустоты, желание чего-то более глубокого, чем просто бунт.
По мере того, как ночь продолжается, парень оказывается на перекрёстке. Он понимает, что истинное освобождение не приходит от внешнего бунта и ему нужно совершить внутреннюю революцию, чтобы вырваться из клетки. По мере того, как солнце восходит над унылыми городским пейзажами, он принимает решение уехать, потому что только таким способом осмеливается сопротивляться установленному порядку. Он бежит из города навстречу лучшей жизни... и история обрывается.
Когда последние аккорды песни затухли, Тимур уже не ощущал, что сидит в старом ободранном кресле где-то под бетонным мостом. Он полностью облокотился на спинку и от исходящего из подожжённого ящика тепла стал чувствовать себя почти уютно. Он понимал, что стал свидетелем чего-то очень важного и, как и любой другой психотерапевт на его месте, зацепился за тонкую нить, способную размотать целый клубок невысказанных эмоций, страхов и переживаний.
Тимур не знал, когда он закрыл глаза, но сейчас его веки были плотно прикрыты, и он ясно видел, как здесь, на этом же разодранном кресле с торчавшей из дыр обивкой, в холодной тишине сидел парень. Он скрывался от мира и прятал все свои секреты в невзрачном месте, куда ни у кого не возник бы интерес соваться. Возможно, он смотрел на грязный асфальт, мечтая о лучшей судьбе, или сочинял музыку, вкладывая в неё частичку собственной истерзанной души.
Тимур медленно открыл глаза. Укромный уголок, куда его добровольно впустил Руслан, застыл перед ним в забвении, но холодные бетонные стены, граффити и мусор теперь казались Тимуру живыми и полными неозвученных рассказов о трагедиях, надеждах и горечи, заключённых под мрачным сводом моста.
Что с тобой произошло — наивный вопрос, который всегда хочется задать в тех ситуациях, когда осознаёшь, что внутри человека бушует самая настоящая буря. Вот только спрашивать о подобном не имеет смысла — не откроется, испугается, зажмётся ещё больше, уйдёт в отрицание или агрессию. В случае Руслана скорее в агрессию.
Гиперболизированная ребячливость, граничащая с эмоциональной регрессией, резкие колебания настроения, явные трудности в общении, хрупкое чувство собственного достоинства, высокий уровень раздражительности, стремление выместить на окружающих свою вспыльчивость, употребление алкоголя и наркотиков, соматические проявления в виде проблем со сном, — всё это предположительно служило признаками наличия у Руслана глубокой психологической травмы, однако Тимур предпочитал игнорировать тревожные звоночки, поскольку Руслан в первую очередь виделся ему неуравновешенным сопляком, а только потом уже человеком, которому действительно требуется помощь. Тем не менее сейчас, когда ко всем симптомам добавились яркие образы песни, Тимур, часто использующий в практике эмоционально-образную терапию и символ-драму, на восемьдесят процентов был уверен в том, что с Русланом всё было не так уж просто.
Передавал ли мальчишка через музыку свои мечты, волнения и надежды? Тимуру захотелось выяснить это и в перспективе извлечь на свет тот травматический опыт, который Руслан сублимировал в своей песне.
— Ты язык проглотил, что ли? — вдруг окликнул его Руслан.
Руслан смотрел на Тимура с каким-то странным выражением и покачивал ногой в порванном кеде. В его глазах — голубых и без сетки лопнувших сосудов, как только теперь заметил Тимур, читалось детское нетерпение. Чтобы больше не заставлять его ждать, Тимур сказал единственное, что сейчас был в силах произнести:
— Не знаю, чего ты от меня хотел. Мне всё понравилось. У тебя есть другие песни?
— Нифига себе. Ну раз так, как-нибудь сыграю тебе ещё. Сегодня для одного раза перебор уже.
Руслан облокотился на гитару и улыбнулся. Однако это была не та издевательская усмешка, от которой Тимура коробило. Руслан по-настоящему улыбался и проступившие ямочки на впалых щеках очень ему шли.
Со мной всё в порядке.
Просто я должен быть таким
В выдуманной стране,
Которая в меня не верит.
В центре земли
На стоянке, где я выучился,
Девизом была ложь, гласящая:
«Дом там, где твоё сердце».
Как ни стыдно говорить такое,
Ведь сердца у всех
Бьются по-разному,
Бьются не в ритм.
Green Day — Jesus Of Suburbia