Клятва без свидетелей
— А куда? — прошептала она, закрывая глаза. — Ты ведь не просто целуешь меня, ты будто... уводишь.
Он чуть усмехнулся, наклонился ближе, и она почувствовала тепло его дыхания у самого уха.
— Утром. У реки. До рассвета. Только ты, я... и священник. Не жди пышного зала, карет с гербами, света люстр. Только мы. Это будет настоящее, если ты захочешь.
Она не сразу ответила. Внутри всё будто затихло. Пауза между вдохом и выдохом. Только сердце билось где-то в горле. Потом она медленно кивнула. Он прикрыл её ладонь своей — и ушёл, не сказав больше ни слова.
На следующее утро, когда небо ещё только начинало серебриться на востоке, Елена встала с кровати, не зажигая свечу. В доме было тихо — даже часы внизу, казалось, затаили ход. Она собрала небольшой узелок — несколько писем, перчатки, брошь матери, серебряную булавку, что осталась от детства. Сняла с комода старую иконку, поцеловала — и вышла, не оставив ни строчки, ни следа.
Шла легко, почти как по воздуху. Ни страха, ни сомнений. Только странная, хрупкая уверенность — будто сама ночь дышала в унисон.
У реки её уже ждал Даниил. В простом чёрном костюме, без галстука, с чуть растрёпанными волосами и сияющими глазами. Когда он увидел её, выдохнул с облегчением и сразу взял за руку.
— Я боялся, что не придёшь, — сказал он, глядя в её лицо, словно хотел запомнить каждую черту.
— И всё-таки я здесь, — прошептала она.
Их шаги по утренней дороге были почти неслышны. Вокруг — туман, лёгкий, как вуаль, редкие деревья и первые щебеты птиц. Вдруг — резкий щелчок трости. Из тумана, будто вырос из воздуха, прямо перед ними появился Александр.
Он был в светлом, будто собрался не на дуэль, а на бал. Лицо бледное, но неподвижное. Только глаза — те глаза, что когда-то знали каждый изгиб её души, — сейчас метали не вопросы, а обвинения.
— Ты крадёшь невесту? — бросил он Даниилу.
— Я не краду. Я беру то, что давно было моей судьбой. Просто ты этого не понял, — ответил Даниил ровно, но глаза его сверкнули, как сталь. Он сделал шаг вперёд. — Попробуешь остановить?
Александр не ответил. Он перевёл взгляд на Елену. Её пронзила дрожь. В этом взгляде было всё: и любовь, и боль, и горечь утраты. То, чего он, возможно, никогда бы не показал при жизни — показал в одну секунду.
Но она не дрогнула.
— Уже поздно, — сказала она тихо. И в этих словах было всё её прошлое.
— Прощайте, Александр, — сказал Даниил с широкой улыбкой, словно ставил точку в долгом споре.
Они прошли мимо него. Он не пошевелился. Только пальцы его крепче сжали трость. Елена не оглянулась.
Церковь была крохотная, старая, с потемневшими иконами и каменным полом, покрытым инеем. Над головами плыл утренний туман, пробиваясь сквозь витражи. Священник читал слова, а они стояли, как два беглеца от мира, держась за руки, словно боялись исчезнуть, если отпустят.
Когда настал её черёд говорить "да", она вдруг замялась. На миг всё вокруг пропало. Только воспоминание — взгляд Александра, его голос, его обида. Он был частью её. Елена стиснула зубы, вздохнула глубоко и посмотрела на Даниила.
— Елена, я тебя люблю, — прошептал он. Так просто. Так искренне.
— Да, я согласна, — сказала она.
После венчания они вышли к реке. Там, под старой ивой, на скамье, они сели, молча, как будто в первый раз дышали одним воздухом. Даниил вынул из внутреннего кармана небольшой бархатный футляр, положил ей на колени.
— Что это?
— Правда, — сказал он и встал на одно колено. — Я не механик. Вернее, не только механик. Мой отец — один из богатейших людей Петербурга. Я вырос среди золота и стекла. Но я не мог там дышать. Выбрал шестерёнки и чернила, потому что там — я настоящий. Но вскоре мой отец умер. Всё состояние осталось мне.
Она смотрела на него с изумлением.
— Ты знал, кто я с самого начала?
— Нет, — он рассмеялся. — Но стоило мне поймать тебя в том саду... Я понял. Ты тоже живёшь в клетке. Прячешь себя, как и я.
Она наклонилась, обвила его руками за шею, уткнулась лицом в плечо.
— Ты сумасшедший.
— Значит, тебе повезло. Ты вышла за сумасшедшего.
Они поцеловались. Не спеша. Не страстно — а будто запечатывая клятву. Их поцелуй был другим. Как печать.
Им больше не нужно было ничего. Ни одобрения общества, ни балов, ни фамильных гербов. Только они. Только правда.
И, может быть, это и была любовь. Или начало её. Или просто — свобода.
А может, не вся правда ещё была сказана.
Они выбрали путь сквозь туман, где нет свидетелей, кроме неба. Там, где любовь — не клятва, а бегство в истину.