Душа в кармане пиджака
- Ах, выходит, вы и впрямь вор, господин Орлов... Вор, что, не спросив, украл у меня сердце и душу, оставив лишь след тайны и неясной тоски. Но позвольте спросить: отчего же вас не было на балу? Я ведь собственноручно писала вам приглашение, в котором вложила не только чернила, но частицу своего ожидания.
- Госпожа Анна, ни в коем случае я не хотел вас обидеть. Я прибыл, но вдруг ощутил слабость и, не желая смущать публику своим видом, поспешно удалился. Примите мои искренние извинения, коль я тем самым задел вашу тонкую душу.
- Прекрасно. Что ж, давайте тогда поднимем бокал – за наше неожиданное взаимопонимание, за эту странную ночь, – сказала Анна, грациозно взяв в руки бутылку и изящно покачнувшись.
- Сударыня, неужто вы предаётесь вину в столь поздний час? – с искренним изумлением воскликнул Александр.
- А что в том такого, по-вашему, ужасного? Я на собственной земле. Или вы посчитали меня падшей дамой? – проговорила она, шатаясь и с трудом удерживая надменный тон.
- Меня смущает не само питьё, а то, в каком виде вы прибываете, и в чьём присутствии. Вам не кажется, что вы позорите не только себя, но и всё что связано с вашим именем? – резко отозвался Александр, в голосе его звучала тревога, смешанная с негодованием.
- Напоминаю вам, господин Ростоцкий, что вы – гость незваный, а я хозяйка здешних угодий. И что же вы тут забыли в столь поздний час?
Ситуация накалилась. Александр на мгновение забыл, что проник на территорию тайно, и появление Анны не входило в его планы. Всё могло пойти прахом, если она слышала хоть слово из их разговора.
- Сударыня, право же, вам надлежит отдохнуть. Я опасаюсь, что ночной воздух дурно действует на вас, - сказал он и не найдя иного выхода, ударил её по голове.
Даниил едва успел подхватить её, прежде чем она рухнула на мраморные плиты сада.
- Зачем вы это сделали? Она ведь пьяна, к утру всё бы стёрлось, как росчерк во сне.
- Именно потому, что она пьяна. Мне не нужен лишний шум на весь округ.
-Положите её у фонтана, рядом с бутылкой. Пусть думают, что вина оказалось чересчур. Она, мол, ушла в сад мечтать – и задремала.
- Если такова ваша воля, исполняйте её сами. Меня к этому делу не приписывайте, – насмешливо произнёс Даниил, растворяясь в густой зелени.
- Ну, Даниил вы ещё вспомните эту ночь, Поверьте, она отзовётся эхом в вашей судьбе...
И ночь, казалось, замерла. Последние шаги Даниила растворились в шелесте листвы, оставив Александра одного. Лунный свет робко скользил по безжизненному телу Анны, лежащему на мраморных плитах, словно фарфоровая статуэтка, случайно уроненная чьей-то неумелой рукой.
Но мысли Александра витали не здесь...
Уже в своём доме, в тускло освещённом кабинете, где густой аромат чернил смешивался с тёплым дыханием старых книг, Александр стоял у окна, вглядываясь в безлунную ночь. Тишина была пугающей — такая, что пробиралась под кожу. И в этой тишине он, наконец, решился.
Из внутреннего кармана он извлёк письмо.
Тонкая бумага хранила тепло её пальцев, изящные завитки почерка — её нетерпение, её надежду. Легкий аромат розового масла — словно отголосок её присутствия, призрак, от которого невозможно было отмахнуться.
Он развернул письмо, стараясь не задерживать дыхания. Прочёл первую строку — и сердце болезненно сжалось.
__________________________________________________
Для: А. Ростоцкого
Александр, вы, право, странный человек. Не сочтите моих слов за дерзость — но как иначе объяснить вашу отстранённость? Вам давно известно, с каким волнением я думаю о вас, и всё же вы отводите свой взгляд, как будто не ведаете, что есть чувство. Мне трудно понять вас.
Я знаю, что могу показаться вам навязчивой, но... быть может, вы не столь равнодушны, как хотите казаться? Если в вас живёт хоть крупица того, что греет мою душу, — скажите. Или молчите вечно.
С вечной надеждой в сердце, Елена.
__________________________________________________
Он провёл пальцем, по словам, как будто это могло оживить их голос. Он знал, чувствовал: она была искренна — по-своему. Но высокомерие, что таилось за её кокетством, её холодные взгляды, её уверенность в том, что любое сердце обязано быть у её ног — всё это пугало его.
Он любил её. Любил слишком давно, слишком глубоко, чтобы признаться даже самому себе. Он боялся — не её слов, не насмешек. Он боялся, что, оказавшись рядом, окажется слабым. Что она не удержит его сердце, а разобьёт — не нарочно, не со злом, а просто потому, что такова её натура.
Он опустился в кресло, письмо всё ещё дрожало в пальцах.
— Ты слишком красива, слишком горда... — прошептал он в темноту. — А я слишком человек... чтобы пережить тебя рядом.
Его взгляд упал на камин, где тлели угли. Письмо он не сжёг. Он положил его рядом с часами — словно хотел ещё вернуться. Или — не решался отпустить.
Их разделяли письма, гордость... и однажды тишина.