Философия опасности

Воздух в квартире Хёнджина был тёплым и густым, пахнущим дорогим чаем и старой древесиной. Минхо сидел на широком диване, пальцы обхватывали фарфоровую чашку. Он смотрел на Хёнджина, который стоял у панорамного окна, наблюдая за ночным городом. Тишина между ними была не колючей, а мягкой, наполненной невысказанными словами и затягивающимися ранами.

— Он спит? — тихо спросил Минхо, имея в виду Феликса.

— Должен, — так же тихо ответил Хёнджин, не поворачиваясь. — Насытился. И едой, и вниманием. Теперь три дня у тебя будет передышка.

Он наконец обернулся и подошёл к дивану. Его движения были плавными, лишёнными привычной резкости. Он сел рядом, и их плечи почти соприкоснулись.

— Ты простил меня? — спросил Хёнджин, его взгляд был тяжёлым и прямым.

— Нет, — честно ответил Минхо. — Но я понимаю. И… я скучал.

Это признание, вырвавшееся наружу, было горьким и сладким одновременно. Хёнджин медленно протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по его щеке. Прикосновение было шершавым, но бесконечно нежным.

— Я тоже, — прошептал он. — Каждый день.

Он наклонился, и их губы встретились. Это не был поцелуй примирения или страсти. Это был поцелуй — подтверждение. Подтверждение того, что, несмотря на боль, предательство и тьму, связь между ними жива. Он был медленным, глубоким, почти исследующим, как будто они заново узнавали вкус друг друга.

Потом Хёнджин встал, подошёл к звуковой системе и включил музыку. Это был не Бетховен и не джаз, а лёгкая, ритмичная K-pop композиция. Звуки, наполненные молодостью и жизнью, странно контрастировали с мрачной эстетикой квартиры и их собственными изломанными душами.

— Танцуй со мной, — сказал Хёнджин, протягивая руку.

Минхо смотрел на него с недоумением, а затем по его губам поползла улыбка. Это было так абсурдно и так необходимо. Он взял его руку, и Хёнджин потянул его к центру гостиной. Они не умели танцевать под такую музыку. Их движения были неуклюжими, сбивчивыми, но в них не было стеснения. Была лишь странная, хрупкая радость от того, что они просто могут быть здесь и сейчас — профессор-мафиози и его студент, два сломленных человека, нашедшие в музыке и движении временное убежище от собственных демонов. Они кружились, смеялись, и на несколько минут тяжёлое прошлое отпустило их.

---

В это время Феликс вернулся в общежитие. Он был молчалив и погружён в себя. Он не грубил, не язвил, просто молча разулся и, не раздеваясь, повалился на свою кровать, повернувшись лицом к стене. Его плечи были напряжены даже во сне.

Джисон, наблюдавший за ним с своей кровати, через некоторое время тихо подошёл. Он видел, как Феликс вздрагивает во сне. Медленно, боясь разбудить, Джисон накрыл его своим тёплым одеялом, тщательно подоткнув края. Он постоял над ним ещё мгновение, его лицо выражало смесь страха и жалости, а затем так же тихо вернулся на своё место.

---

Наступил второй день правления Защитника. Феликс проснулся с привычной уже тяжестью в глазах и металлическим привкусом на языке. Он провёл утро, занимаясь своими делами — прочёл несколько глав из книги по криминальной психологии, сделал зарядку, отточенными движениями напоминающую боевую практику.

Потом он пришёл к Банчану. Тот впустил его, хмуро кивнув на кухню.
—Чай?

— Нет, — Феликс прошёл на кухню и открыл холодильник. — Мне нужно приготовить.

— Что? — Банчан поднял бровь.

— Борщ. Русский борщ, — Феликс уже выкладывал на стол свёклу, капусту, мясо. Его движения были быстрыми и точными. — Нужно что-то делать с этими руками. Чтобы они не тянулись к чьей-то глотке.

Он принялся готовить. Чистил овощи с такой концентрацией, будто разбирал взрывное устройство. Обжаривал свёклу, следил за бульоном. Банчан сидел и молча наблюдал, как этот дерзкий, опасный парень, способный наговорить гадостей и полезть в драку, с неожиданным тщанием готовит сложное, домашнее блюдо.

— Ты где этому научился? — наконец спросил Банчан.

— В интернете, — коротко бросил Феликс, помешивая суп. — Нужно же чему-то учиться, кроме как бить морды. Хотя это, конечно, веселее.

Через несколько часов по квартире разнёсся насыщенный, аппетитный запах. Феликс разлил борщ по тарелкам и поставил одну перед Банчаном.
—Ешь. Чтобы я зря старался.

Они ели молча. Борщ был на удивление вкусным.

---

Третий день. Хёнджин снова заехал за Феликсом. На этот раз он не вёз его в ресторан. Он просто ехал по городу, сворачивая на случайные улицы, уезжая на пустые загородные шоссе. Феликс сидел, развалившись, и смотрел в окно.

И он говорил. Говорил без умолку. О книгах, которые читал. О философских концепциях, которые его занимали. О том, как устроен мир с точки зрения систем и угроз. Он сыпал цитатами, чёрным юмором, едкими замечаниями. Но сегодня в его словах не было злобы. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость.

— Знаешь, в чём главная ложь? — спросил он вдруг, когда они остановились на смотровой площадке над городом. — В том, что сильные не боятся. Это бред. Сильные боятся больше всех. Потому что они знают, что будет, если они дрогнут. Если я дрогну, он сломается. Окончательно. И тогда мы оба умрём.

Он повернулся к Хёнджину, и в его глазах впервые не было ни вызова, ни насмешки. Только голая, неприкрытая правда.

«Мы с ним — как два путника в одной лодке посреди шторма. Он гребёт, закрыв глаза и надеясь, что буря закончится. А я силюсь на веслах, потому что вижу айсберги, которые он отказывается замечать. И я ненавижу его за эту слепоту. Но если я перестану грести, мы утонем оба. Вот и весь наш великий договор. Не любовь. Не дружба. Просто взаимный страх утонуть в одиночку.»

Хёнджин слушал, не перебивая. Он смотрел на огни города внизу, на этого юношу с душой старика, и понимал, что видит не монстра, а самого себя много лет назад. Того, кто выбрал стать крепостью, потому что боялся оказаться беззащитным.

— Ты не обязан грести один, — тихо сказал Хёнджин. — Можно позволить ему иногда открыть глаза. И грести вместе.

Феликс горько усмехнулся.
—Легко сказать. А если он испугается и выбросится за борт?

— Тогда ты его поймаешь, — Хёнджин завёл машину. — Потому что ты — единственный, кто знает, каково это — быть за бортом.

Они поехали обратно. Феликс смолк, уставившись в темноту за стеклом. Три дня подходили к концу. Завтра его сменит тот, другой. Тот, кто боялся айсбергов, но не видел их. И Защитник впервые за долгое время чувствовал не злость, а странную, тяжёлую грусть. Как будто он, гроза и буря, начал скучать по тихому берегу, на который ему было суждено только смотреть.