Философия опасности

Сон накрыл Феликса тяжёлым, непроглядным покрывалом. Не было ни образов, ни звуков — лишь густая, пульсирующая тьма, в которой тонуло сознание. Но постепенно из этой тьмы начало проступать что-то знакомое. Свет. Неяркий, рассеянный, будто от пыльной лампочки в подвале.

Он оказался в пустом, безграничном пространстве. Под ногами — ни пола, ни земли, лишь лёгкая дымка, похожая на туман. И прямо перед ним стоял он сам.

Тот Феликс, каким он был до всего этого кошмара. В простой футболке и потрёпанных джинсах. Его лицо было бледным, испуганным, глаза — огромными, полными незаживающей боли. Он смотрел на своего двойника с таким ужасом и надеждой одновременно, что у того, второго, сжалось сердце.

Второй Феликс — тот, что в чёрной коже, с сигаретой в пальцах и вечной язвительной ухмылкой на устах — стоял, оценивая его с холодным презрением.

— Ну что, — прошипел Защитник, и его голос прозвучал гулким эхом в пустоте. — Выполз, наконец, из своей норы? Решил посмотреть, как я управляюсь с твоим дерьмом?

Первый Феликс сглотнул, его руки дрожали.
—Я… я не хочу прятаться. Но я и не могу… я не могу быть тобой. Это слишком больно.

— Больно? — Защитник громко, безрадостно рассмеялся. — А как думаешь, каково мне? Тащить на себе твой хлюпкий, вечно ноющий зад? Принимать удары, которые предназначены тебе? Я — твой щит, ублюдок! А ты плачешь, что щит слишком тяжёлый!

Он сделал шаг вперёд, и Первый невольно отпрянул.
—Без меня тебя бы уже стёрли в порошок! Тот ублюдок Ли, Хёнджин, все эти мудаки из школы! Ты думаешь, они боялись тебя? Нет! Они боялись меня!

— Я знаю! — крикнул Первый Феликс, и в его голосе прозвучали слёзы. — Я знаю, что ты делаешь для меня! Но… но ты стираешь меня! Я исчезаю! Когда ты приходишь, я не чувствую ничего! Только пустоту! А когда возвращаюсь… я не помню, что было! Я боюсь, что однажды я засну, а проснусь… и меня не будет!

Защитник замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность. Он отвернулся, и его плечи, всегда такие напряжённые, слегка ссутулились.
—А я? — его голос внезапно стал тихим, почти уязвимым. — А что будет со мной? Если я уйду… я просто перестану существовать? Я… я тоже не хочу исчезать.

Это признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе между ними. Две части одной души, две половинки, разорванные травмой, стояли в пустоте и осознавали свой общий страх — страх небытия.

Первый Феликс медленно, осторожно сделал шаг навстречу.
—Мы не можем так дальше. Мы уничтожим друг друга. И… и тех, кто рядом.

— А что они тебе дали? — с горькой усмешкой спросил Защитник. — Их жалость? Их попытки «исправить» нас? Хёнджин, который смотрит на меня, как на проблему, которую нужно решить?

— Они… они не пытаются исправить, — тихо сказал Первый. — Они… предлагают помощь. Хёнджин… он сказал, что будет ждать. У ворот.

— У ворот моей крепости, — мрачно уточнил Защитник. Он снова посмотрел на своего двойника. — И что ты предлагаешь? Сдать крепость без боя?

— Нет, — Первый Феликс покачал головой. Его голос набрал твёрдости. — Я предлагаю… перемирие. Не войну. Не капитуляцию. А… договор.

Защитник нахмурился, его глаза сузились.
—Какой договор?

— Мы не можем быть одним целым. Пока не можем. Но мы и не можем постоянно бороться за контроль. Это истощает нас обоих. Давай… давай попробуем жить по очереди.

Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом.
—Три дня. Три дня — ты. Ты управляешь телом. Ты делаешь что хочешь — учишься, читаешь, хамишь, пьёшь свой чёртов коньяк. Но ты не вредишь другим. Не нападаешь на Джисона, не лезешь в драку с Хёнджином. А потом… три дня — я. Я пытаюсь жить. Без тебя. Без твоей брони. А ты… ты отдыхаешь. Наблюдаешь. Но не вмешиваешься.

Защитник слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемой маской. Внутри него бушевали противоречивые чувства. Перспектива не исчезнуть, а просто… отступить на время, была заманчивой. Он устал. Он устал от постоянной бдительности, от вечной ярости, от необходимости быть сильным каждую секунду. Но страх, что его обманут, что эти три дня превратятся в вечность, был сильнее.

— А если ты не захочешь меня назад? — глухо спросил он. — Если решаешь, что справишься без меня?

— Я не справлюсь, — честно признался Первый Феликс. — Не сейчас. Может быть, никогда. Ты — часть меня. Самая сильная часть. Я не хочу тебя терять. Я просто… я просто хочу передышки. Хочу снова дышать, а не выживать. Всего три дня.

Он протянул руку в пустоту между ними. Жест был неуверенным, почти детским.
—Договор? Ради нас обоих?

Защитник смотрел на его протянутую руку. Он видел в его глазах не ложь, не хитрость, а ту же самую, животную усталость и отчаянную надежду. Он тоже был уставшим. Уставшим от одиночества в этой крепости, которую сам и построил.

Медленно, почти нехотя, он поднял свою руку. Их пальцы не соприкоснулись — в этом пространстве сна не было физических ощущений. Но между ними прошла молчаливая волна согласия. Договор был заключен.

— Три дня, — прошептал Защитник, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а обреченная решимость. — Но если что… если станет слишком страшно… я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

— Я знаю, — кивнул Первый Феликс. — Я буду знать.

Пространство вокруг них начало расплываться, свет меркнуть. Сон подходил к концу. Две враждующие половины одной души стояли друг напротив друга, заключив хрупкое, отчаянное перемирие. Они не знали, сработает ли это. Не знали, не станет ли это новой ловушкой. Но они попробовали. Потому что альтернативой было медленное взаимное уничтожение.

А когда Феликс проснулся утром, его первым ощущением была не привычная тяжесть и тревога, а странная, непривычная пустота. Тишина в голове. Он лежал, прислушиваясь к себе. Никакого внутреннего голоса, никакого шепота ярости, никакого давящего присутствия. Было только он. Испуганный, сломленный, но цельный.

Он медленно сел на кровати и посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он сделал глубокий вдох. Воздух пах пылью и старым деревом. Обычный запах общежития. Но сегодня он казался другим. Чище.

Он не знал, сколько продлится это перемирие. Не знал, что ждёт его в эти три дня. Но впервые за долгие-долгие годы он чувствовал, что дышит сам. И это было одновременно страшнее и прекраснее, чем любая битва.