Философия опасности

Вечер в комнате общежития был на удивление тихим. Словно после утреннего урагана Феликса наступил неестественный, зыбкий штиль. Джисон и Минхо сидели на своих кроватях, погруженные в учебники, но их внимание было приковано не к строчкам, а к фигуре, сидящей за столом напротив.

Феликс. Точнее, та его ипостась, что они за неимением лучшего термина называли «Вторым». Но сегодня вечером он не был ни циничным бунтарем, ни язвительным провокатором. Он был… сосредоточенным.

На столе перед ним лежала потрепанная книга в мягкой обложке — «Дивергент» Вероники Рот. Он читал. Не просто скользил глазами по строчкам, а именно читал, его пальцы медленно перелистывали страницы, а взгляд был глубоким, вдумчивым. Рядом с книгой лежала плитка горького шоколада, от которой он периодически отламывал по квадратику, не отрываясь от текста. Воздух был наполнен едва уловимым запахом какао и старой бумаги.

Затем он отложил книгу, взял тетрадь по истории и начал делать домашнее задание. Его движения были точными, выверенными. Он не ворчал, не матерился, не бросал язвительных комментариев в адрес бестолковых, по его мнению, заданий. Он просто работал. Ручка в его руке выводила ровные, аккуратные строчки. Временами он откидывался на спинку стула, его взгляд становился отсутствующим, будто он обдумывал прочитанное или решал какую-то сложную задачу в уме, а затем снова склонялся над тетрадью.

Джисон и Минхо переглядывались, не решаясь нарушить это странное затишье. Они привыкли к взрывам, к истерикам, к откровенному безумию. Эта тихая, почти академичная собранность пугала их гораздо больше. Это было словно наблюдать за диким зверем, который внезапно начал вести себя как прирученное домашнее животное. Было не по себе.

— Может, он… принял что-то? — шепотом спросил Джисон, наклоняясь к Минхо.

— Не думаю, — так же тихо ответил Минхо, не отрывая взгляда от Феликса. — Это он. Просто… другая его часть. Та, что может концентрироваться.

Дверь в комнату открылась без стука. На пороге стоял Хёнджин. Он был в своем привычном темном костюме, но без пиджака, в одной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Его взгляд мгновенно нашел Феликса, оценил его позу, книгу, тетрадь, и лишь затем скользнул по Минхо и Джисону. Легкий кивок — и он направился к пустому стулу рядом со столом Феликса.

Феликс не вздрогнул, не обернулся. Он просто закончил предложение, которое писал, поставил точку и медленно поднял глаза на Хёнджина. В его взгляде не было ни страха, ни вызова. Было спокойное, почти равнодушное ожидание.

Хёнджин сел. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Воздух в комнате сгустился.

— «Дивергент», — наконец произнес Хёнджин, кивнув на книгу. Его голос был ровным, без интонаций. — Интересный выбор. История о том, как система пытается навесить ярлыки, а тот, кто в них не вписывается, становится угрозой.

— Бредовая история, — парировал Феликс. Его голос был низким, но лишенным обычной хрипотцы. Он звучал… устало. — Никакой дивергент не сокрушит систему. Система либо сломает его, либо ассимилирует. Третий вариант — смерть. В книгах всегда есть третий вариант. В жизни — нет.

— Ты считаешь себя сломленным? — спросил Хёнджин, наклоняясь чуть ближе.

Феликс усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.
—Я? Я — система. В миниатюре. Та, что внутри. Я — тот, кто ломает. Себя. В первую очередь.

Он отложил ручку, отломил еще один квадратик шоколада и положил его в рот.
—Ты пришёл не спросить про мои литературные предпочтения. Говори, что хочешь. Я сегодня в настроении слушать.

Хёнджин откинулся на стуле, его пальцы принялись медленно вращать воображаемый перстень на мизинце.
—Я пришёл сказать, что ты сильнее, чем думаешь. И слабее. Ты построил крепость, но забыл, что у каждой крепости есть ворота. Не для того, чтобы впускать врагов. Для того, чтобы выпускать своих.

Феликс замер, его глаза сузились.
—У меня нет «своих». Есть я. И есть все остальные. И между нами — стена.

— Стена, которую ты построил сам, — мягко, но неумолимо парировал Хёнджин. — Из страха. Из боли одиннадцатилетнего мальчика, которого заперли в шкафу. Но тот мальчик вырос. А стена осталась. И теперь она душит не тех, кто снаружи. Она душит тебя.

Глаза Феликса блеснули опасным огоньком, но он не стал спорить. Он просто слушал, его лицо было каменной маской.

— Ты не обязан быть монстром, чтобы выжить, — продолжал Хёнджин. Его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гири. — Выживание — это минимум. Ты можешь больше. Ты можешь жить. Но для этого придется рискнуть. Придется открыть ворота. Хотя бы немного. Хотя бы для одного человека.

— Для тебя? — язвительно бросил Феликс.

— Нет, — Хёнджин покачал головой. — Для себя. Для того парня, который любит читать книги про дивергентов и есть шоколад. Который может делать уроки, не разнося всё к чертям. Он тоже ты. И он задыхается за твоей стеной.

Феликс резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Он прошелся по комнате, его плечи были напряжены до предела.
—Легко тебе говорить! Ты… ты весь из стали! Ты свой ад превратил в оружие! А я… я превратил свой в клетку! И теперь не знаю, как из неё выйти, не разорвав себя в клочья!

— Сталь тоже плавится, — тихо сказал Хёнджин. — Просто для этого нужна очень высокая температура. Твоя температура — это твоя боль. Но пламя может не только уничтожать. Оно может очищать.

Он тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга — учитель и ученик, мафиози и его проблемный актив, два человека с разбитыми душами, нашедшие в друг друге искаженное зеркало.

— Я не буду ломать твою стену, — сказал Хёнджин. — Это твоя работа. Но я буду по эту сторону. Ждать. Когда ты решишься открыть ворота.

Он развернулся и вышел, оставив Феликса стоять посреди комнаты с сжатыми кулаками и глазами, полыми смятения. Джисон и Минхо затаили дыхание, наблюдая за этой немой битвой.

Феликс простоял так еще минуту, затем резко развернулся, схватил свою тетрадь и книгу, швырнул их в рюкзак и, не глядя ни на кого, вышел из комнаты. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены.

Только тогда Минхо смог выдохнуть. Он посмотрел на Джисона, который был белее простыни, и кивнул.
—Я… мне нужно поговорить с Хёнджином.

Он нашёл его в коридоре, у окна, смотрящим в ночную тьму.
—Что это было? — спросил Минхо, подходя.

Хёнджин не обернулся.
—Сеанс терапии. В моём стиле.

— Он… он утром напал на Джисона, — выдохнул Минхо, чувствуя, как снова подкатывает тошнота от воспоминаний. — Прыгнул на него с кровати, орал. А потом… потом пердел и убежал. А сейчас он… читает книги и делает уроки. Я не понимаю.

Хёнджин медленно повернулся к нему. В его глазах Минхо увидел не гнев, а ту самую, редкую усталую мудрость.
—Он не монстр, Минхо. Он — мальчик, который так сильно боится, что притворился монстром, и теперь забыл, как быть кем-то другим. Его «вторая личность» — это не отдельное существо. Это его собственная ярость, его боль, его страх, слившиеся в одно и надевшие маску силы. Сегодня маска немного сползла. Он устал. Он ищет выход. Но боится, что за дверью его снова ждет шкаф.

Минхо слушал, и кусок за куском пазл складывался в душераздирающую картину.
—И что мы можем сделать?

— Ждать, — повторил Хёнджин. — И быть рядом. Не как судьи. И не как спасатели. Просто… быть. Показать ему, что мир за его стеной не всегда враждебен. Что в нем есть место книгам, шоколаду и… тишине. Иногда этого достаточно. Иногда — нет.

Он протянул руку и провел ладонью по щеке Минхо. Прикосновение было шершавым, но на удивление нежным.
—А теперь иди. Ему, возможно, понадобится пространство. И тебе тоже.

Минхо кивнул и пошел обратно в комнату, чувствуя тяжесть нового понимания. Феликс не был сумасшедшим. Он был заложником собственной защиты. И их роль в этой драме заключалась не в том, чтобы штурмовать крепость, а в том, чтобы доказать осажденному гарнизону, что капитуляция не будет означать уничтожения. Что можно сложить оружие и остаться в живых.

А в своей комнате Феликс, вернувшись, снова сидел за столом. Книга «Дивергент» лежала перед ним раскрытой. Он не читал. Он просто смотрел на обложку, на слово «ДИВЕРГЕНТ», и его пальцы медленно сжимались и разжимались. Внутри него бушевала война между мальчиком, который хотел покоя, и монстром, который знал, что покой — это смерть. И исход этой битвы был неизвестен никому.