Глава 33. Тени у двери
После пар, когда коридоры университета начали пустеть, Хёнджин коротко кивнул Феликсу, указывая на дверь своего кабинета. Тот, всё ещё бледный и подавленный, послушно последовал за ним, как приговорённый.
Дверь закрылась. В коридоре, за углом, притаились Минхо, Джисон и Банчан. Они прильнули к стене, затаив дыхание. Банчан жестом показал на тонкую щель под дверью и на вентиляционную решётку сверху – звук проходил достаточно хорошо.
В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Хёнджин не сел за свой стол. Он прислонился к нему, скрестив руки на груди, и какое-то время просто молча изучал Феликса, который стоял посреди комнаты, опустив голову.
— Садись, Феликс, — наконец произнёс Хёнджин. Его голос был негромким, ровным, лишённым привычной стали. В нём звучала странная, почти клиническая отстранённость.
Феликс медленно опустился на стул.
— Как ты себя чувствуешь? — начал Хёнджин. — Физически. Голова болит? Тело?
— Голова… да, немного. И спина. Как будто меня побили, — тихо ответил Феликс.
— Ты хорошо спишь последнее время? Высыпаешься?
— Нет… Почти нет. Просыпаюсь разбитым.
— Аппетит? Ты нормально питаешься? Или пропускаешь приёмы пищи?
Феликс пожал плечами.
— Как все, наверное. Иногда забываю поесть.
Хёнджин медленно прошелся перед ним.
— Тревога? Чувство страха без причины? Ощущение, что за тобой следят, что что-то не так?
Феликс вздохнул, сжимая руки на коленях.
— Всё время. После… после всего, что произошло. С Джисоном, с тем парнем… С вами. Мне кажется, я схожу с ума.
— А раньше? — Хёнджин остановился и пристально посмотрел на него. — До того, как ты перевелся в эту школу, до того, как узнал меня. Были ли подобные провалы в памяти? Странные ощущения? Чувство, что ты делаешь что-то, не помня этого?
Феликс задумался, его лицо исказилось от напряжения.
— Нет… То есть, были моменты, но я списывал на усталость. Иногда я мог прийти в себя в каком-то месте и не помнить, как туда попал. Но это было редко. Очень редко. Я не придавал значения.
За дверью Минхо и Джисон переглянулись. Банчан мрачно смотрел в пол.
— Что-то болело? — продолжал Хёнджин своим монотонным, настойчивым тоном. — Голова? Шея? Может, были травмы в детстве? Сильные удары?
— Я… я падал с дерева в одиннадцать лет. Было сотрясение. Но это же давно…
Хёнджин кивнул, делая для себя мысленную заметку. Его опрос был выверенным, спокойным, но от этого не менее пугающим. Он не угрожал, не давил. Он собирал информацию. Как патологоанатом, вскрывающий тело, но не имеющий права сделать ни одного разреза.
— Хорошо, — он снова сел за стол. — Можешь идти, Феликс. Постарайся отдохнуть.
Феликс, выглядевший совершенно измотанным этим спокойным допросом, кивнул и, почти не глядя, вышел из кабинета. Он прошёл мимо притаившихся друзей, не заметив их, его плечи были ссутулены.
Они хотели последовать за ним, но в этот момент из аудитории напротив выходила группа студентов с пары по истории. Поток людей увлёк Феликса, и они потеряли его из виду.
---
Следующая пара по истории была посвящена эпохе Просвещения. Преподаватель, пожилой мужчина с монотонным голосом, говорил о Вольтере, Руссо, о разуме и праве на свободу мысли.
Феликс сидел с закрытым глазами, опершись головой на руку. Вдруг его пальцы резко сжались. Он выпрямился. Его глаза открылись, но взгляд в них был другим – острым, язвительным, полным осознанной силы. Вторая личность вернулась.
Он громко вздохнул, нарушая монотонный гул лекции.
— О, великий разум!— его голос прозвучал громко и насмешливо. — Свобода мысли! Какая ирония, не правда ли? — он повернулся к соседу, который смотрел на него с недоумением. — Мы все здесь, как хорошие мальчики и девочки, слушаем о том, как человек имеет право думать самостоятельно. А сами боимся поднять взгляд на своего преподавателя, боимся высказать своё мнение, боимся даже дышать неправильно. Мы – продукты системы, которая учит нас свободе, заковывая в кандалы страха и соответствия.
Преподаватель замолчал, уставившись на него.
— Мистер… у нас здесь лекция.
— Лекция? — Феликс встал, его движения были плавными и уверенными. Он прошёлся между рядами. — Это не лекция. Это индоктринация. Вам вкладывают в голову удобные мысли, обёрнутые в красивую обёртку из высоких идеалов. А вы глотаете, даже не разжевав. «Самый страшный тюремщик – это не тот, что запирает тебя в камере, а тот, что строит тюрьму в твоём собственном сознании, и ты сам становишься и узником, и надзирателем». Поздравляю, вы все – надзиратели собственного разума.
Он остановился и посмотрел прямо на преподавателя.
— Вы когда-нибудь задумывались, профессор, что ваши любимые философы были бы первыми, кого эта самая система объявила бы сумасшедшими? Их бы посадили на лекарства, заставили молчать. Как того парня, что сидит в углу и боится признаться, что ненавидит ваш предмет. Или ту девушку, что мечтает сжечь все эти учебники.
В аудитории повисла шокированная тишина. Феликс ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом. Он вернулся на своё место, развалился на стуле и продолжил, но уже тише, почти ворча себе под нос, сыпля цитатами и едкими замечаниями о лицемерии общества, образовательной системы и человеческой природы в целом. Он говорил без остановки, его слова текли бесконечным, ядовитым потоком, пока его голос не начал срываться от усталости.
К концу пары он уже просто сидел, обхватив голову руками, и тихо, почти бессвязно бормотал, пока его голова не склонилась на стол, и он не заснул тяжёлым, беспокойным сном прямо среди разбросанных конспектов.
Минхо, Джисон и Банчан, стоявшие у двери, смотрели на эту сцену с леденящим душу ужасом. Они видели чёткую грань. Видели, как их друг исчезал, и на его месте появлялся кто-то другой – умный, опасный и глубоко несчастный. И они понимали, что Хёнджин со своим спокойным допросом был прав. Это была не игра. Это была болезнь. И она прогрессировала.