Глава 27. Двойное дно
Воздух в крошечном баре «У Гнезда» был густым и неподвижным, пахнущим выдержанным виски и старой древесиной. За дальним столиком в углу, скрытый полумраком, сидел Хёнджин. Перед ним стоял стакан с темно-янтарной жидкостью, которую он не пил, а лишь медленно вращал, наблюдая, как она стекает по стенкам. Он ждал.
Дверь открылась, впуская уличный шум и Феликса. Тот, оглядевшись, заметил Хёнджина и направился к его столику. Его обычная беззаботность куда-то испарилась, сменясь настороженным любопытством.
— Вы звали, профессор? — Феликс сел на противоположный стул.
— Не на лекции, Феликс. Можно без титулов, — Хёнджин отпил глоток. Его взгляд был тяжелым и уставшим. — Ты живешь с ними.
Это не было вопросом. Феликс кивнул.
—Да. Веселая получается коммуна.
— Как они? — в голосе Хёнджина прозвучала редкая, почти неуловимая тревога.
Феликс фыркнул.
—А вы как думаете? Минхо ходит как призрак, пытается учиться и делать вид, что не сходит с ума. Джисон просыпается по ночам от кошмаров и пытается не смотреть на Минхо с чувством вины. А я пытаюсь не сойти с ума между ними. Спасибо, кстати, за такую психиатрическую практику.
Хёнджин не ответил на сарказм. Он смотрел на свое виски.
—Он… Минхо… он говорит обо мне?
— Нет, — Феликс покачал головой. — Он не говорит. Но он смотрит на дверь, когда думает, что никто не видит. Как будто ждет, что вы войдете. Или боится этого.
Глаза Хёнджина закрылись на мгновение, словно от боли.
—А Джисон?
— Джисон… — Феликс вздохнул. — Он пытается прийти в себя. После того парня. После вас. После всего. Он как сломанная игрушка, которую склеили, но играть ею уже страшно.
Хёнджин поднял на него взгляд. В глубине его стальных глаз бушевала буря.
—Я никогда не хотел его ломать.
— Но вы это сделали, — жестко парировал Феликс. — Вы вломились в его жизнь, как ураган, напугали до полусмерти, поцеловали, а потом сказали, что он — просто тень. Что вы хотели-то?
Тишина затянулась. Хёнджин отпил еще один глоток, его рука была необычно неsteady.
— Я хотел… забыть, — он произнес это тихо, с трудом. — Минхо — это болезнь. Болезнь, от которой нет лекарства. Он в моей крови, в моих костях. Когда его нет, я… я не существую. Я просто функционирую. А Джисон… — он замолчал, ища слова. — Джисон был как глоток чистого воздуха в моем затхлом аду. Он был светом. Громким, дерзким, живым. И я… я потянулся к этому свету, как пьяница к бутылке. Не чтобы заменить Минхо. Нет. Чтобы просто… выжить. Чтобы напомнить себе, что кроме тьмы и боли есть что-то еще.
Он посмотрел на Феликса, и в его взгляде была обнаженная, шокирующая правда.
— «Любовь — это не выбор между двумя людьми. Это война двух частей твоей собственной души. Одна — темная, одержимая, готовая на все ради обладания. Другая — отчаянно тянущаяся к свету, надеясь, что он сможет ее очистить. И я проигрываю эту войну на обоих фронтах, потому что разрушаю и то, к чему стремлюсь, и то, за что цепляюсь».
Феликс слушал, завороженный и напуганный. Он видел не мафиози, не профессора. Он видел изломанного, до предела уставшего человека, разрывающегося между двумя невозможными чувствами.
— Вы любите его? Джисона? — тихо спросил Феликс.
— Да, — без колебаний ответил Хёнджин. — Но не так. Не так, как Минхо. Это… дружба? Нет, слишком слабое слово. Это… потребность. Потребность в его легкости, в его смехе. Потребность защитить этот хрупкий свет, который он несет. Я люблю его как… как младшего брата, которого я сам же и исковеркал. И я знаю, что никогда не смогу дать ему того, чего он заслуживает. Потому что все, чего я касаюсь, превращается в пепел.
Он допил виски и с силой поставил стакан на стол.
—Присматривай за ними. Обоими. Если что-то случится… ты знаешь, где меня найти.
Феликс кивнул, понимая, что это не просьба, а приказ. И что цена неподчинения может быть очень высока.
---
Тем временем в отделении полиции царило раздраженное затишье. Дело об убийстве студента Ли зашло в тупик. Ни свидетелей, ни записей с камер наблюдения поблизости. Ни отпечатков, кроме тех, что принадлежали самому погибшему. Орудие убийства не найдено. Мотив? Исключенный за нападение студент, у которого, как выяснилось, был длинный список недоброжелателей. Следователь, уставший мужчина с мешками под глазами, смотрел на доску с фотографиями и схемами.
— Ничего, — проворчал он, откладывая папку. — Чистенько. Слишком чистенько. Как будто призрак прошелся по нему монтировкой и растворился в воздухе.
Его напарник, помоложе, пожал плечами.
—Может, и правда бандитские разборки? Связался не с теми.
— Студент-журналист? Сомнительно. Нет, тут пахнет чем-то другим. Профессионалом. Кто-то, кто умеет не оставлять следов.
Но зацепок не было. Расследование буксовало, превращаясь в одно из сотен нераскрытых дел. Призрак, о котором говорил следователь, оставался не пойманным. Он сидел в баре, допивая свое виски, с болью в сердце и руками, которые, казалось, все еще чувствовали вес оружия, и с мыслями, разрывающимися между двумя молодыми людьми, чьи жизни он исковеркал своей невозможной, токсичной, двойной любовью.