Глава 26. Общая тень
Комната в общежитии была тесной, пахла старой краской, дезинфекцией и чужими жизнями. Три узкие кровати, три письменных стола, заваленных книгами по истории, и один общий шкаф, который трещал по швам. Именно сюда, по воле бюрократической машины университета, определили Минхо, Джисона и Феликса.
Ирония судьбы была горькой. Трое людей, чьи жизни были навсегда переплетены — и разорваны — одним человеком, теперь были вынуждены делить несколько квадратных метров пространства.
Первые дни прошли в тягостном молчании. Они перемещались по комнате, как призраки, избегая случайных прикосновений, взглядов. По вечерам каждый утыкался в свой ноутбук или учебник, притворяясь, что поглощен падением Римской империи или причинами Тридцатилетней войны. История стала их убежищем, молчаливым договором не говорить о настоящем.
Но стены были тонкими, а тишина — громкой.
Однажды вечером Феликс, обычно разговорчивый, сидел на своей кровати и смотрел в стену. Джисон, его синяки уже пожелтели, но не исчезли, пытался конспектировать лекцию, но его рука замерла на полуслове. Минхо стоял у маленького окна, глядя на освещенные окна главного корпуса, где, как он знал, в своем кабинете мог находиться Хёнджин.
— Черт возьми, — тихо выругался Феликс, ломая молчание. Он провел рукой по лицу. — Мы так и будем сидеть тут, как на похоронах? Мы же все здесь из-за одного и того же дерьма. Можем хотя бы разом его не нюхать?
Джисон вздрогнул и опустил взгляд. Минхо медленно обернулся.
— О чем ты хочешь говорить, Феликс? — его голос прозвучал устало. — О том, как нас всех покалечил один человек? Или о том, что один из нас до сих пор в него влюблен, другой чувствует себя виноватым, а третий пытается склеить осколки?
Слова повисли в воздухе, острые и неудобные.
— Я не чувствую себя виноватым! — резко сказал Джисон, поднимая голову. В его глазах блестели слезы. — Я был жертвой! И с тобой, и с ним!
— Я знаю, — тихо ответил Минхо. — Я не обвиняю тебя. Я… — он замолчал, подбирая слова. — Я просто констатирую факты. Мы все здесь — последствия его урагана.
Феликс встал и подошел к Джисону, сел рядом с ним на кровать.
—Слушайте. Да, он — псих. Да, он разрулил все так, как умеет — через труп. Но он же и… — он запнулся, ища выражение, — он же и спас вас. Обоих. По-своему, уродски, но спас. Минхо — от бандитов в переулке. Тебя, Джисон, — от того твоего мудака. Пусть и заплатив за это чужой жизнью.
— Ты это оправдываешь? — с ужасом посмотрел на него Джисон.
— Нет! Черт, нет! — Феликс взъерошил свои волосы. — Я просто пытаюсь понять! Мы живем в этом дерьме! Мы дышим им! Мы не можем просто делать вид, что его нет! Мы должны как-то с этим жить! Вместе! Потому что других у нас теперь нет.
Он посмотрел на Минхо.
—Ты все еще любишь его. Даже после всего.
Это не было вопросом. Это была правда, которую все знали, но не решались озвучить. Минхо закрыл глаза. Его плечи опустились.
— Да, — прошептал он. И это одно слово стоило ему невероятных усилий. — Да, черт возьми. Я ненавижу его за то, что он сделал. За его методы. За эту… тьму, которую он несет. Но когда я вижу его… — он сдавил виски пальцами, — все внутри замирает. И я снова тот семнадцатилетний дурак, который готов простить ему все.
Джисон смотрел на него, и в его глазах не было осуждения. Было понимание. Он сам почувствовал на себе магнитное притяжение этой тьмы.
— Он придет за тобой, — тихо сказал Джисон. — Рано или поздно. Он не отпустит тебя так просто.
— Я знаю, — Минхо открыл глаза. В них была решимость, смешанная со страхом. — И я не знаю, что буду делать, когда это случится.
Они сидели втроем в тесной комнате, и стены между ними, наконец, рухнули. Они больше не притворялись. Они были тремя молодыми людьми, объединенными травмой, странной, извращенной формой заботы и любовью к одному и тому же опасному человеку.
Феликс обнял Джисона за плечи, и тот, к удивлению всех, не оттолкнул его, а прислонился к нему, словно ища опоры.
— Ну что, — тяжело вздохнул Феликс, глядя на разбросанные учебники по истории. — «История, которую мы изучаем, — это всего лишь запоздалые выводы, сделанные над трупами давно отыгранных сражений. А мы здесь, в этой комнате — живые солдаты еще не закончившейся войны, и наши шрамы — единственные учебники, которые имеют настоящую ценность».
Минхо кивнул, глядя на бледное лицо Джисона. Их война не закончилась. Она просто перешла в новую фазу. Фазу затишья, ожидания и мучительного осознания, что их судьбы навсегда вплетены в темную прядь судьбы человека, который любил слишком сильно, слишком жестоко и слишком по-своему. И теперь им предстояло научиться жить не просто с последствиями, а друг с другом. В одной комнате. С общей тенью, нависшей над их кроватями.