Философия опасности

Слова, сказанные Джисону, жгли Хёнджина изнутри, как раскалённые угли. Он шёл по университету, а в ушах стоял эхо его собственной, отполированной до блеска лжи. «Тень». «Ошибка». Каждое слово было ножом, которым он пытался вырезать из себя ту часть, что слабела при мысли о золотистых волосах и смехе, похожем на солнечные зайчики. Он загнал себя в ловушку собственного маскарада, где профессор философии должен был быть безупречным, холодным, неуязвимым.

Но ночи были беспощадны. В своей стерильной квартире, стоя у панорамного окна, он смотрел на город, который никогда не спал, и чувствовал себя самым одиноким существом во вселенной. Он думал о Минхо. О том, как тот сломался у него на глазах. И о Джисоне, которого он оттолкнул с жестокостью, достойной настоящего монстра. Он солгал ему. Солгал, что он был лишь тенью. Потому что признаться в правде было страшнее. Правда заключалась в том, что Джисон стал для него навязчивой идеей, ярким пятном на сером холсте его существования, которое он, как и всё в своей жизни, в итоге испортил.

«Ложь, повторенная тысячу раз, становится твоей кожей. Ты забываешь, каково прикосновение правды, и начинаешь верить, что твоя собственная ложь — это и есть единственная реальность».

Он жил в этой реальности. В реальности, где он не скучал по запаху Минхо, не вспоминал, как Джисон вздрагивал от его прикосновения. В реальности, где он был просто профессором.

---

А тем временем Минхо заканчивал свои сборы. Решение поступить в тот же университет пришло внезапно, как удар тока. Не из-за Хёнджина. Никогда из-за него. Это был вызов самому себе. Доказательство, что он не сбежал, а просто выбрал другую дорогу. Что он не сломлен. Его мать, видя его решимость, лишь грустно улыбнулась и помогла с документами. Она ничего не спрашивала. Она знала, что некоторые битвы её сын должен закончить сам.

Он приехал в город за неделю до начала семестра. Город, который когда-то был его домом, а теперь стал полем боя с призраками прошлого. Он снял небольшую квартиру, далеко от университета и от тех мест, где когда-то гулял с Хёнджином. Он устраивал свой быт, ходил по магазинам, и каждый шаг отдавался эхом в его зарубцевавшемся сердце.

---

Настал день первой лекции. Минхо вошёл в ту самую аудиторию, о которой ему тайком рассказывал Джисон в своих редких, осторожных сообщениях. Он сел в самом конце, на последний ряд, сливаясь с толкой других студентов. Он был готов увидеть его. Но готовность оказалась мишурой, когда дверь открылась, и в аудиторию вошёл Хёнджин.

Он был… другим. И тем же самым. Более отточенным, более закрытым. Его костюм сидел безупречно, очки придавали лицу учёное выражение, но под этой маской скрывался всё тот же хищник. Тот же человек, который разбил ему сердце.

Минхо замер, стараясь дышать тише. Он наблюдал, как Хёнджин расставляет бумаги на кафедре, как его уверенные, знакомые до боли руки поправляют микрофон. И тогда Хёнджин поднял взгляд. Он водил им по аудитории, скользя по безликой массе лиц, и вдруг… его взгляд наткнулся на Минхо.

Это длилось всего долю секунды. Но Минхо увидел. Увидел, как всё в Хёнджине внутри застыло. Как его пальцы, лежавшие на бумагах, непроизвольно сжались, смяв уголок страницы. Как его идеально составленное, бесстрастное лицо дрогнуло, выдав шок, который промелькнул в его глазах, словно вспышка молнии в ясном небе. Он не ожидал. Он не знал.

Хёнджин отвел взгляд так же быстро, как и встретился с ним. Он откашлялся и начал лекцию. Его голос был ровным, бархатным, профессорским. Но Минхо, знавший каждую его интонацию, уловил лёгкую, едва слышную хрипотцу. Ту самую, что появлялась у него, когда он терял самообладание.

Лекция продолжалась. Хёнджин говорил о Ницше, о воле к власти, о сверхчеловеке. И всё это время Минхо чувствовал на себе его взгляд. Не прямой, не открытый. Крадущийся, украдкой, из-под опущенных век, в момент, когда он поворачивался к доске. Это был взгляд призрака, увидевшего другого призрака.

Когда пары закончились, Минхо быстро собрал вещи, желая раствориться в толпе. Он вышел в коридор, залитый люминесцентным светом, и задышал полной грудью. Его колени дрожали. Он сделал это. Он увидел его. И он выжил.

Он шёл по длинному коридору, когда позади себя услышал быстрые, твёрдые шаги. Шаги, которые он узнал бы из тысячи. Он не оборачивался, ускоряя ход. Но шаги догнали его.

— Минхо.

Голос. Тот самый. Низкий, с металлическим подтоном, но сейчас в нём слышалась трещина. Минхо остановился, сжав ручки рюкзака так, что костяшки побелели. Он медленно обернулся.

Хёнджин стоял в двух шагах от него. Его лицо было бледным, на лбу выступили мельчайшие капельки пота. Он снял очки, и его голые глаза, без привычной защиты, смотрели на Минхо с таким потрясением, такой невыносимой болью и надеждой, что у Минхо перехватило дыхание.

— Ты… — Хёнджин попытался что-то сказать, но голос сорвался. Он сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно поднялась, словно желая коснуться, убедиться, что это не мираж. — Ты здесь.

— Я поступил, — голос Минхо прозвучал ровно, холодно. Внутри всё кричало, но годы боли выстроили прочную стену. — Это один из лучших университетов. Было логично.

Он бросил ему его же слова, сказанные когда-то Джисону. Он видел, как они ранят. Как Хёнджин морщится, словно от удара.

— Я не знал, — прошептал Хёнджин. Его взгляд жадно скользил по лицу Минхо, впитывая каждую черту. — Ты изменился.

— Все меняются, — парировал Минхо. — Или нет. Некоторые просто лучше учатся врать.

Он видел, как сжимаются челюсти Хёнджина. Как в его глазах вспыхивает знакомая ярость, смешанная с отчаянием.

— Минхо… — он снова произнёс его имя, и в этом звуке была вся вселенная их прошлого — боль, страсть, предательство.

— Профессор, — чётко, подчёркнуто вежливо поправил его Минхо. — Лекция окончена. Если у вас нет вопросов по философии, я пойду.

Он развернулся и пошёл прочь. Он не оглядывался. Он чувствовал на своей спине горящий взгляд человека, которого когда-то любил больше жизни. Человека, которого он заставил стать призраком в его собственной жизни.

Хёнджин не двигался. Он стоял посреди пустеющего коридора, глядя всему уходящей спине, и впервые за долгие месяцы его ледяное сердце, которое он так тщательно склеивал, снова разбилось на осколки. Его ложь рухнула в одно мгновение. Потому что Минхо не был тенью. Он был живым, дышащим укором. И он вернулся. Чтобы стать его самой страшной ночной пыткой и единственным утренним светом. Игра началась заново. Но на этот раз правила диктовал не он.