Философия опасности

Квартира Хёнджина тонула в полумраке. Он стоял у окна, не включая света, и вглядывался в ночной город. В руке он сжимал стакан с виски, но не пил. Алкоголь не мог заглушить то, что грызло его изнутри. Образ Минхо — его испуганные, преданные глаза. И образ Джисона — яркий, манящий, как запретный плод.

Он слышал, как щёлкнул замок. Мягкие шаги в прихожей. Он не оборачивался. Он знал, что это он.

Минхо остановился в дверях гостиной. Он не снимал куртку, словно не был уверен, останется ли.

— Ты звал? — его голос прозвучал тихо, без эмоций.

Хёнджин медленно повернулся. В темноте его лицо было измождённым, тени под глазами казались фиолетовыми синяками.

— Да, — он отставил стакан. — Садись.

— Я постою.

Напряжение повисло в воздухе, густое и колючее. Хёнджин провёл рукой по лицу, тяжёлый вздох вырвался из его груди.

— Джисон, — начал он, и имя прозвучало как приговор.

Минхо сжался, но не сказал ни слова. Он ждал. Ждал лжи, оправданий, манипуляций.

— Он ко мне подошёл после уроков. Задавал вопросы. Я… — Хёнджин замолчал, ища слова, что было для него несвойственно. — Я позволил себе слишком много. Слишком близко подойти. Сказать то, что не должен был. Я видел его страх. И мне… мне понравилось.

Он выдохнул это признание, будто выплёвывая яд. Его кулаки сжались.

— Я видел, как он смотрит на тебя, — тихо сказал Минхо. — И как ты смотришь на него.

— Да, — Хёнджин не стал отнекиваться. Он подошёл ближе, его глаза в полумраке горели мрачным огнём. — Он как огонь. Яркий, жгучий. И я, вся моя грязь, вся моя тьма… Меня тянет к этому огню. Как мотылька. Я хочу обжечься. Я хочу… обладать им.

Каждое слово било по Минхо, как молот. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— А я? — его голос сорвался, став детским и беззащитным. — Я что? Уже надоел? Стал неинтересен?

Хёнджин резко закрыл расстояние между ними. Его руки впились в плечи Минхо, не больно, но с такой силой, что тот невольно отшатнулся к стене.

— Нет! — его голос прозвучал хрипло, почти яростно. — Чёрт возьми, нет! Ты… — он затряс его, заставляя смотреть на себя. — Ты не понимаешь? Ты — моя тишина. Моё единственное спокойствие. Ты — тот, перед кем я могу упасть на колени и не чувствовать себя слабым. Тот, чьё дыхание выравнивает мой пульс после той всей… той всей хрени, что я творю!

Он говорил страстно, срываясь, его глаза безумно блестели.

— Да, он — огонь. Но ты… ты — воздух. И без воздуха я задохнусь. Сгорю дотла. Ты не надоел. Ты… ты стал частью меня. Частью, без которой я просто кусок мяса с пистолетом.

Он отпустил его плечи, и его руки опустились. Всё его тело выражало такую бездонную усталость и отчаяние, что Минхо почувствовал ком в горле.

— Я… я не знаю, что со мной происходит, — прошептал Хёнджин, отворачиваясь. Он снова провёл рукой по лицу, и его плечи ссутулились. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. И я прикасаюсь к тебе. И теперь я тянусь к нему. Я сволочь. Я больной ублюдок, который не знает, чего хочет, и калечит всех вокруг.

Он обернулся, и в его глазах стояла голая, неприкрытая боль.

— Прости. Прости меня. За всё. За то, что втянул тебя в это. За то, что не могу быть нормальным. За то, что смотрю на него. Просто… прости.

Это было не оправдание. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Он стоял перед Минхо — не всемогущий мафиози, не строгий учитель, а сломленный, запутавшийся человек, признающийся в своём бессилии перед собственными демонами.

Минхо смотрел на него, и вся его злость, вся боль начали таять, уступая место чему-то другому. Жалости? Пониманию? Любви? Да, любви. Страшной, сложной, но настоящей.

Он медленно подошёл к Хёнджину и обнял его. Прижался лицом к его груди, чувствуя бешеный стук его сердца.

— Я ненавижу тебя за это, — прошептал Минхо в его рубашку. — Я ненавижу тебя до слёз.

Хёнджин замер, а затем его руки обхватили его, прижимая к себе так сильно, будто хотел вдавить в себя.

— Знаю, — хрипло выдохнул он. — Знаю.

— Но я всё равно люблю тебя, — голос Минхо дрогнул. — Чёрт тебя побери. Я всё равно люблю тебя.

Они стояли так в темноте — два сломленных человека в тисках одной невозможной, мучительной любви. Хёнджин прижал губы к его виску.

— И я тебя, — его шёпот был похож на молитву. — Только тебя. Всю свою грязную, грешную душу. Это болезнь. И ты — мой единственный антидот.

Он не сказал, что его влечение к Джисону исчезло. Они оба знали, что это не так. Но в этот момент, в этой тишине, было неважно. Важно было это хрупкое перемирие. Эта голая правда, которая ранила больнее любой лжи, но хотя бы была честной.

И пока город за окном жил своей жизнью, они держались друг за друга, как за единственный якорь в бушующем океане их общего безумия.