Глава 17. Отражение в осколках
От лица Минхо
Тишина в моей комнате была обманчивой. Она была густой, тяжелой, как одеяло, которым пытаются накрыть крик. А внутри меня кричало все. Каждая клетка, каждый нерв оголенным проводом визжал от боли, которую я не мог выпустить наружу.
Я сидел на полу, спиной к кровати, и вглядывался в темноту за окном. В руках я сжимал старую футболку Хёнджина. Ту, что он забыл здесь неделю назад. Она пахла им. Дымом, кожей, его дорогим парфюмом и чем-то неуловимо своим, что я не мог описать, но узнал бы из тысячи. Теперь этот запах был мне и пыткой, и единственным утешением. Как яд, к которому привыкло тело.
Джисон ушел час назад. Его испуганные глаза, его дрожащие руки… Он рассказал мне все. И я, как идиот, утешал его. Говорил, что это не его вина. А сам внутри застыл, как ледяная глыба. Потому что я знал. Я знал с того самого момента, как Хёнджин впервые задержал на нем взгляд чуть дольше, чем следовало. Я видел, как в его стальных глазах вспыхнула искра нового интереса. Острого, хищного.
Я всегда знал, что я не единственный. Не единственный, кто видел в нем не учителя. Но я думал… Я надеялся, что я единственный, кого он… к кому он позволил себе прикоснуться. Кого он назвал своим.
Как же я ошибался.
Он не принадлежит никому. Он — стихия. И пытаться приручить его — все равно что пытаться заключить в клетку ураган. Он сломает прутья и унесет тебя с собой, а потом бросит где-то на полпути, когда заметит новую, более интересную бурю.
Джисон — это буря. Яркая, солнечная, несущаяся с бешеной скоростью. А я… Я тихая, застоявшаяся лужа, в которой он однажды увидел свое отражение.
Я поднес футболку к лицу, вдыхая его запах. Сердце сжалось от боли, такой острой, что я чуть не застонал. Воспоминания накатили волной. Его руки на моей талии. Его губы, обжигающие мою кожу. Его голос, хриплый шепот в темноте: «Ты мой».
Вранье. Все было враньем. Или нет? Может, в тот момент он и правда так думал. А теперь думает по-другому.
Я вспомнил, как он пришел ко мне после той ночи на складе. Весь в крови, с пулей в плече, с глазами, полными такого ужаса, что мне стало страшно не за себя, а за него. Он держал меня так крепко, словно я был его единственным якорем в этом аду. Он плакал. Он, Хёнджин, который ломал кости с лицом каменного идола, плакал у меня на плече. И я чувствовал, что он… настоящий. Хрупкий. Мой.
А теперь он смотрит на моего лучшего друга с тем же голодом.
Гнев поднялся во мне, горячий и слепой. Я швырнул футболку в угол. Она мягко шлепнулась о стену и сползла на пол. Жалкое зрелище. Прямо как я.
Я встал и подошел к зеркалу. В темноте мое отражение было бледным пятном с темными провалами глаз. Я провел пальцем по своему отражению, по губам, которые он целовал. По шее, на которой он оставлял синяки-метки, будто дикий зверь, помечающий территорию.
Территория. Вот чем я был. Завоеванной землей. А завоеватели редко останавливаются на одном клочке.
«Любовь — это не вечность. Это рана, которую ты с наслаждением раздираешь снова и снова, потому что боль — это единственное, что доказывает, что ты еще жив».
Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Мне захотелось разбить это зеркало. Увидеть, как оно разлетится на осколки, и в каждом из них будет по кусочку моего искаженного болью лица. Как его любовь разбила меня на осколки.
Но я не стал. Я просто стоял и смотрел. Смотрел на того парня в зеркале, который был когда-то дерзким и уверенным. А теперь стал тенью, призраком, живущим в ожидании чужого взгляда.
Я знал, что он придет. Рано или поздно. После своих «ночных дел», пропахших чужим страхом. Он войдет, снимет куртку, и его глаза будут искать меня. И я прочту в них все. Или не прочту. Потому что он научился скрывать.
И тогда мне придется сделать выбор. Принять его таким — ненасытным, опасным, способным на любую подлость. Или… или сломаться окончательно.
Я отвернулся от зеркала. Поднял с пола его футболку, аккуратно сложил ее и убрал в ящик стола. Запереть. Спрятать. Как он пытается запереть и спрятать свои чувства.
Комната снова погрузилась в тишину. Но теперь это была тишина перед боем. А я был солдатом, который уже знал, что обречен проиграть. Потому что против оружия под названием «Хёнджин» у меня не было никакой защиты. Кроме моей собственной, истерзанной в клочья, души.