Философия опасности

День выдался каким-то стертым, выцветшим. Джисон с самого утра чувствовал под кожей странное беспокойство, будто кто-то провел по его нервам наждачной бумагой. Минхо не пришел в школу. Ни звонка, ни сообщения. Просто пустота. И эта пустота кричала громче любой бури. Он знал, что что-то не так. Что-то сломалось в том хрупком равновесии, что установилось между ними.

После последнего урока он машинально побрел к кабинету философии. Он не отдавал себе отчета, зачем. Возможно, надеялся увидеть там Минхо. Или… или что-то еще.

Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Хёнджин стоял у окна, спиной к входу, его фигура была напряжена, как струна.

— Войди, Джисон, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал глухо, будто доносясь из-под толщи воды.

Джисон вздрогнул, но переступил порог. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

— Где Минхо? — спросил он сразу, без предисловий.

Хёнджин медленно повернулся. Его лицо было маской спокойствия, но глаза… глаза горели темным, почти лихорадочным огнем. Он обошел стол и остановился в паре шагов от Джисона.

— Почему твой первый вопрос именно о нем? — мягко поинтересовался Хёнджин. Он склонил голову набок, изучая его. — Он не пришел сегодня. Заболел. А ты… ты выглядишь потерянным без него.

Его слова были обволакивающими, как мед. Но в них таилась жало.

— Мы друзья, — пожал плечами Джисон, стараясь говорить легко, но его голос предательски дрогнул.

— Друзья, — повторил Хёнджин, и на его губах сыграла едва заметная улыбка. Он сделал шаг вперед. Затем еще один. Теперь они стояли так близко, что Джисон чувствовал исходящее от него тепло и запах — дорогой парфюм, табак и что-то неуловимо дикое. — А что такое дружба, как не избранное рабство? Добровольная цепь.

Он поднял руку, и Джисон замер, ожидая прикосновения. Но Хёнджин лишь провел пальцем по корешку книги, лежавшей на столе рядом с ними.

— Ты задавал вопросы на прошлой неделе. Умные вопросы. Я был впечатлен. В тебе есть… искра. Та, что редко встречается.

Его взгляд скользнул по лицу Джисона, задержался на губах, на шее, на впадинке у ключицы, видной в вырезе футболки. Этот взгляд был физическим прикосновением. Голым и оценивающим.

— Вы… вы всегда так разговариваете с учениками? — выдавил Джисон, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Он пытался сохранить дерзость, но это было трудно под тяжестью этого пронизывающего внимания.

Хёнджин тихо рассмеялся. Звук был низким, бархатным, и от него по спине Джисона побежали мурашки.

— Нет, — откровенно признался он. — Только с теми, кто… представляет особый интерес. Только с теми, кто не отводит взгляд, когда видит нечто, чего видеть не должен.

Намек был прозрачным, как стекло. Джисон понял. Речь о пистолете. Сердце его заколотилось где-то в горле. Страх и какое-то доселе незнакомое, пьянящее возбуждение смешались в нем в коктейль, от которого кружилась голова.

Хёнджин снова приблизился. Теперь между ними не было и сантиметра.

— Ты боишься меня? — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Джисона.

Тот не смог ответить. Он лишь сглотнул, чувствуя, как все его тело напряглось, ожидая… он не знал, чего. Удара? Поцелуя?

— Не бойся, — Хёнджин медленно, почти невесомо, провел тыльной стороной пальца по его щеке. Прикосновение было обжигающим. — Страх — это яд. А ты… ты создан для света.

И в этот момент, глядя в эти широко распахнутые, полные смятения и любопытства глаза, Хёнджин понял. Это уже не было просто интересом или желанием. Это было что-то большее. Острое, болезненное, неконтролируемое. Он наблюдал за этим мальчиком, за его жизненной силой, и эта сила начала тянуть его, как сильнейший магнит. Он, существо из тьмы, потянулся к этому солнцу. И это влечение было сильнее разума, сильнее чувства долга перед Минхо.

«Любовь к одному — это тихая гавань. Влечение к другому — это шторм, что крушит все на своем пути. И когда ты стоишь на краю, уже не важно, что ждет внизу — полет или падение. Важен лишь ветер, что рвет сердце на части».

Он отступил, разрывая напряжение. Воздух с шипением ворвался в легкие Джисона.

— Иди, — тихо сказал Хёнджин, снова поворачиваясь к окну. Его голос снова стал ровным, учительским. Но его руки, сжатые в кулаки за спиной, выдавали внутреннюю бурю. — И не ищи опасностей, Джисон. Некоторые из них… находят тебя сами.

---

В школьном дворе, у скамеек за спортивной площадкой, Феликс, Сынмин и Банчан вели свой собственный военный совет.

— Я тебе говорю, он его просто запер у себя в кабинете! — Феликс, возбужденный, жестикулировал. — Я мимо шел, дверь была прикрыта, но я видел! Они стояли там, прямо нос к носу!

Сынмин, бледный, теребил ремешок своего рюкзака.
—Я… я видел, как Джисон выходил. Он был весь красный и… дрожал.

Банчан мрачно слушал, скрестив руки на груди.
—Черт возьми. Так оно и есть. Хёнджин положил глаз на Джисона. А Минхо… — он тяжело вздохнул. — Минхо либо не знает, либо делает вид. Но это бомба. С часовым механизмом.

— А что, если ему просто что-то по учебе объясняли? — попытался найти логичное объяснение Феликс, но в его голосе слышалась неуверенность.

— С таким взглядом? — фыркнул Банчан. — Я тебе расскажу, какими взглядами учителя философии смотрят на учеников, когда хотят им «что-то объяснить». Это не закончится добром. Либо Джисон сломается. Либо Минхо. Либо… — он не договорил, но все поняли.

Они стояли в тягостном молчании, глядя на освещенные окна кабинета философии. Оттуда, из-за стекол, на них смотрела тихая, надвигающаяся катастрофа. И они были бессильны ее остановить.