Глава 10. Новый рассвет
Первым ощущением было запах. Стерильный, холодный, с примесью лекарств и чего-то металлического. Затем — тупая, ноющая боль в боку, приглушенная наркотическим туманом. Минхо медленно открыл глаза. Белый потолок, приглушенный свет, тихий гул аппаратуры. Он был жив.
— Сынок?
Голос матери, хриплый от слёз и бессонных ночей, заставил его повернуть голову. Она сидела у кровати, её лицо было изможденным, но в глазах светилось безумное облегчение. Её пальцы сжимали его руку так крепко, будто боялись, что его унесёт ветром.
— Мама, — его собственный голос прозвучал чужим, слабым шепотом.
За её спиной встала ещё одна фигура. Хёнджин. Он был бледен, одет в простую тёмную водолазку, на плече угадывался объёмный бандаж под тканью. Его взгляд, тяжёлый и бездонный, был прикован к Минхо. В нём читалось столько невысказанного — усталость, боль, и та самая дикая, животная радость, которую он не мог и не хотел скрывать.
Именно он всё и объяснил. Сидя в коридоре этой частной, невероятно дорогой клиники, куда его, простого учителя, вроде бы не должно было быть по карману, он рассказывал выверенную, красивую ложь.
— На Минхо напали, — его голос был ровным, убедительным. — Грабители. Я случайно оказался рядом. Успел оттащить его, но один из них выстрелил. Я сделал всё, что мог, чтобы доставить его сюда. Врачи говорят, что всё будет хорошо.
Он лгал так искусно, так спокойно, глядя матери в глаза, что она, измученная страхом, поверила. Поверила, что этот строгий, но неравнодушный учитель стал ангелом-хранителем её сына. Она плакала, благодарила его, а он лишь кивал, его рука сжимала её плечо в коротком, утешительном жесте. «Ложь, обёрнутая в правду, — самая прочная броня. Она защищает не того, кто лжёт, а того, ради кого произносят эти слова».
---
Прошло шесть месяцев.
Рана затянулась, оставив на теле Минхо бледный, аккуратный шрам — вечное напоминание о той ночи. Жизнь, казалось, вошла в спокойное русло. Мафиозные разборки утихли. Организация Пака, обезглавленная, рассыпалась, а её остатки поглотили более мелкие группировки под незримым контролем Хёнджина. Он остался в тени, став серым кардиналом, который предпочитал больше не пачкать руки.
Он по-прежнему был учителем философии. Строгим, саркастичным, блестящим. Но что-то в нём изменилось. Лёд в его глазах слегка подтаял, открывая glimpses чего-то более тёплого. Особенно когда его взгляд на секунду задерживался на Минхо во время урока.
Их отношения были тщательно скрываемой тайной, хрупким и драгоценным цветком, выращенным в тени. Их встречались на заброшенной крыше с видом на ночной город, в тихой квартире Хёнджина после заката, в пустой школьной библиотеке, когда все уже расходились.
Именно там, среди стеллажей с книгами, пахнущими пылью и вечностью, они и были сейчас. Минхо, прислонившись к полке, а Хёнджин стоял перед ним, его руки лежали на талии парня, большие пальцы медленно водили по ткани его футболки.
— Мама спрашивала о тебе вчера, — тихо сказал Минхо, его пальцы играли с воротником рубашки Хёнджина. — Говорит, ты «такой воспитанный и заботливый». Приглашает на ужин в следующую субботу.
Хёнджин усмехнулся, коротко и беззвучно. Его губы прикоснулись ко лбу Минхо.
— Я приду. Буду самым воспитанным учителем на свете. Буду хвалить её лапшу до посинения.
— Она тебя обожает. И, кажется, Джисон тоже стал её приёмным сыном. Он таскает ей свои дурацкие видеоролики, а она печёт ему пирожки. У них свой клуб.
Мысль о том, что его хаотичный лучший друг и его мать нашли общий язык, заставляла Минхо улыбаться. В этой новой, странной жизни было место и для такого. Была какая-то нормальность, причудливо переплетённая с тайной.
Хёнджин отстранился, его взгляд стал серьёзным. Он прикоснулся пальцами к шраму на боку Минхо, ощущая выпуклый рубец даже через одежду.
— Никогда больше, — прошептал он хрипло. — Я не позволю никому снова тебя ранить. Никогда.
— Я знаю, — Минхо положил свою руку на его. — Но это был мой выбор. И я не жалею.
«Прошлое — это шрам, а не открытая рана. Он больше не кровоточит, а лишь напоминает о битве, которую ты выиграл. И иногда эти шрамы связывают нас с людьми крепче, чем любые клятвы».
Хёнджин наклонился и прижался губами к его шее, чуть ниже уха. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй причащения. Жест принадлежности, обета.
— Они ещё вернутся, — тихо сказал он, его губы шевелились against его кожи. — Тени из прошлого. Они всегда возвращаются.
— Пусть возвращаются, — Минхо закрыл глаза, погружаясь в его тепло, в его запах — кожи, дыма и чего-то неуловимо своего, домашнего. — На этот раз мы встретим их вместе.
Они стояли так в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. За окном библиотеки горел огнями ночной город, жестокий и прекрасный. В нём было место всему — и уличным бандам, и строгим учителям, и матерям, пекущим пирожки, и юношам, влюблённым в своих проклятых ангелов-хранителей.
Хёнджин днём был учителем. Ночью… всё ещё тем, кем был. Но теперь у него был маяк, который светил ему в самом густом мраке. А у Минхо был тот, кто научил его не бояться теней.
Их рассвет ещё не наступил. Но они были готовы встретить его. Вместе.