Глава 7. Раскрытие
Конверт ждал своего часа три дня. Он лежал под матрасом, словно радиоактивный слиток, отравляя сон и мысли Минхо. В конце концов, любопытство и страх пересилили осторожность. Дрожащими пальцами он вскрыл его.
Внутри не было письма. Лишь несколько фотографий. Чёрно-белые, зернистые, сделанные скрытой камерой.
На первой — Хёнджин в том самом грязном ангаре. Он стоял над привязанным к стулу человеком, его лицо, освещенное снизу, было искажено холодной яростью. В руке он сжимал тот самый молоток.
На второй — крупный план. Рука Хёнджина в перстне сжимала горло другого человека. На заднем плане угадывались очертания школьного забора.
На третьей... На третьей был он сам, Минхо. Снимок был сделан вчера, когда он выходил из библиотеки. Кто-то подловил момент, когда он, сломленный, смотрел вслед Хёнджину с смесью обожания и страха.
По спине пробежал ледяной холод. Это был не просто шантаж. Это было доказательство. Неопровержимое и пугающее. Они не просто знали. Они ВИДЕЛИ. И теперь показывали ему, насколько хрупка его жизнь.
Он не помнил, как оказался на улице. Ноги сами понесли его прочь от дома, от этой удушающей тайны. Он бежал, не разбирая дороги, пока не уперся в высокий кованый забор. За ним виднелся знакомый сад — частная территория, прилегавшая к дому Хёнджина. Он знал этот адрес, подсмотрев его однажды в школьном журнале.
Бездумно, движимый слепой паникой, он перелез через забор и упал на мягкую траву. Перед ним был современный двухэтажный дом в минималистичном стиле. В одном из окон горел свет.
Минхо подкрался к окну и заглянул внутрь.
Это был кабинет. Строгий, почти пустой. Хёнджин сидел за широким стальным столом, спиной к окну. Он был без пиджака, в одних черных брюках и белой рубашке, закатанной до локтей. На столе перед ним лежал разобранный пистолет. Его пальцы, быстрые и точные, смазывали детали маслом, собирая оружие с автоматической, отточенной до совершенства грацией. Это был ритуал. Медитация.
Затем Хёнджин откинулся на спинку кресла и поднес к уху телефон. Его голос, глухой и жесткий, был слышен даже сквозь стекло.
— ...да, я разобрался с теми тремя. Больше они к нему не подойдут. Передай Паку, что если его люди еще раз посмотрят в сторону мальчика, я лично приеду и вырежу ему печень. Он знает, что я не шучу.
Минхо замер, не в силах пошевелиться. Он слышал это. Слышал, как его жизнь становится разменной монетой в разговоре, где упоминались вырезанные органы.
Он отшатнулся от окна, споткнулся о садовый вазон. Глиняный горшок с грохотом разбился.
Секунда — и входная дверь распахнулась. На пороге стоял Хёнджин. В его руке, опущенной вдоль бедра, все еще был собранный пистолет. Его глаза, суженные, выхватили Минхо из темноты.
— Минхо? — его голос прозвучал резко, но без удивления. — Что ты здесь делаешь?
Минхо не мог говорить. Он стоял, дрожа, глядя на пистолет, на это живое доказательство всего, что он видел на фотографиях и слышал только что.
Хёнджин медленно опустил оружие, засунул его за пояс сзади и сделал шаг вперед.
— Ты дрожишь. Что случилось?
— Я... я видел... — Минхо сглотнул ком в горле. — Фотографии. Ты... в ангаре. С молотком. И... ты только что... про печень...
Признание вырвалось сдавленным шепотом. Хёнджин замер. Его лицо стало каменным. Он молча взял Минхо за локоть, ввел в дом и запер дверь. Его прикосновение было твердым, не оставляющим空间 для споров.
В свете кабинета Минхо увидел его лицо крупным планом. Усталое. Постаревшее. Но не злое.
— Где фотографии? — спросил Хёнджин тихо.
Минхо молча достал конверт из кармана. Хёнджин бегло просмотрел снимки, его губы сжались в тонкую ниточку. Он швырнул конверт на стол.
— Так они идут ко мне через тебя. Предполагал это.
— Ты... ты убиваешь людей? — выдохнул Минхо, отступая к стене.
Хёнджин посмотрел на него. В его глазах не было раскаяния. Лишь тяжелая, невыносимая правда.
— Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить. Чтобы защитить то, что считаю своим. — Он сделал шаг вперед. — Да, я ломаю кости. Да, я заставляю других испытывать страх. Но тот парень в ангаре жив. И те трое ублюдков в переулке живы. Я не убийца, Минхо. Я... бухгалтер. Тот, кто сводит счеты.
— А я? Я один из твоих счетов? — голос Минхо сорвался на высокую, истеричную ноту.
Хёнджин оказался перед ним в один миг. Он схватил его за плечи, не больно, но сильно, прижимая к стене, заставляя смотреть на себя.
— Нет. Ты... — он замолкал, ища слова, и это было так непривычно для него. — Ты единственное, что не вписывается в мои расчеты. Единственная ошибка. Единственное... что имеет значение.
Его голос дрогнул. И в этот миг Минхо увидел его. Не мафиози. Не учителя. А человека. Измученного, одинокого, запертого в собственноручно созданной тюрьме.
Страх все еще жил в нем, ледяным комком в животе. Но сквозь него пробивалось что-то другое. Жалость. Понимание. И то самое запретное влечение, которое было сильнее всякого страха.
Он видел, как взгляд Хёнджина падает на его губы. Видит, как его собственное дыхание становится прерывистым. Воздух между ними сгустился, стал тягучим, как мед.
— Я боюсь тебя, — прошептал Минхо, не в силах отвести взгляд.
— Я знаю, — так же тихо ответил Хёнджин. Его руки медленно скользнули с плеч на шею Минхо, большие пальцы уперлись в биение пульса под кожей. — Бойся. Это разумно.
Он наклонился. Медленно. Давая ему время оттолкнуть. Убежать.
Но Минхо не двигался. Он закрыл глаза.
Их губы встретились.
Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, соленое от слез, которые текли по щекам Минхо. Хёнджин прижал его к стене всем телом, его губы были жесткими, требовательными, почти болезненными. Он ворвался в его рот, как захватчик, как ураган, сметая все на своем пути — страх, сомнения, разум.
Минхо ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в его рубашку, чувствуя под тканью железные мышцы. Он тонул в этом поцелуе, в этом вкусе кофе, металла и чего-то безоговорочно мужского, что было сущностью Хёнджина. Это было падение. И разрушение. И начало всего.
Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, лбы их были прижаты друг к другу. Дыхание сбитое, неровное.
— Теперь ты часть этого, — хрипло прошептал Хёнджин, его глаза горели в полумраке. — Часть меня. И я не позволю никому тебя тронуть. Никогда.
Это звучало не как любовное признание. А как клятва. Как приговор.
И Минхо, все еще дрожа, с разбитым сердцем и губами, обожженными его поцелуем, знал — пути назад нет. Он сделал свой выбор. В страхе. В темноте. У стены в кабинете человека, который был и его спасением, и его погибелью.