Философия опасности

Тупая, ноющая боль в костяшках правой руки была привычным аккомпанементом утра. Хёнджин стоял перед зеркалом в своей безупречно чистой, почти стерильной квартире и тугими, выверенными движениями завязывал галстук. Синяк, тщательно замаскированный тональным средством, все равно проступал легким фиолетовым пятном под кожей. Он поймал свое отражение — глаза были пусты, как выгоревшее поле. В них не было ни сожаления о вчерашнем, ни anticipation сегодняшнего. Только холодная, отточенная готовность.

Входя в школу, он снова надевал маску. Маску педагога, интеллектуала, человека, чьи руки пахли мелом и старыми книгами, а не кровью и порохом. Но сегодня маска сидела чуть криво. Мысли возвращались к вчерашнему вечеру в классе. К тому, как дрожали ресницы Минхо, когда он провел пальцем по его губе. К его запаху — дешевый гель для душа, подростковый пот и что-то еще, неуловимо свежее, дикое. Это была ошибка. Слабость. Прикоснуться. Подойти так близко. Но черт возьми, он не мог сопротивляться. Этот парень был как огонек в кромешной тьме, и Хёнджин, замерзающий, тянулся к нему, рискуя обжечься.

---

Минхо провел ночь без сна. Его губы горели. Тело изнывало от странного, напряженного возбуждения, смешанного с леденящим душу страхом. Он видел во сне те самые тени из переулка, но теперь у них было лицо Хёнджина. И этот сон был не кошмаром, а чем-то запретным и желанным.

На уроках он не мог сосредоточиться. Взгляд его постоянно скользил в сторону кабинета философии. Он ловил каждое движение учителя, каждый поворот его головы. И каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, по телу Минхо пробегал электрический разряд — болезненный и сладостный.

После школы он, движимый необъяснимым импульсом, пошел не домой, а в старый район, где царили граффити на стенах и запах жареной лапши из забегаловок. Он хотел проучить себя. Хотел доказать, что не боится. Это была глупая, подростковая бравада, но он не мог ее остановить.

Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловые тона. Он свернул в короткую аллею, служившую сокращением до метро, и тут же понял, что совершил ошибку.

Из тени вышли трое. Не школьники, не задиры. Взрослые мужчины. Лица грубые, одежда поношенная, но не бедная. В их глазах читалась привычная жестокость.

— Эй, паренек, — один из них, самый крупный, с шрамом через бровь, блокировал ему путь. — Куда так спешишь? Давай-ка поможешь нам с одним дельцем.

Минхо почувствовал, как желудок сжался в холодный комок. Он instinctively принял боксерскую стойку.

— Отвалите, — его голос прозвучал резко, но с дрожью.

— О, дерзкий! — засмеялся второй, потоньше. — Нам такие и нравятся.

Первый сделал шаг вперед, и Минхо отреагировал. Удар правой в челюсть был быстрым, точным. Мужчина ахнул, отступив, но не упал. Его глаза загорелись злобой.

— Ах ты, мелкая сволочь!

Его кулак, тяжелый, как молот, врезался Минхо в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких. Мир поплыл. Он согнулся, пытаясь отдышаться, и в этот момент получил удар коленом в лицо. В ушах зазвенело, во рту появился вкус меди. Его отбросило к стене, и он грузно осел на асфальт. Сапог придавил его запястье, заставляя вскрикнуть от боли.

— Вяжи его, — прохрипел тот, кого он ударил, вытирая кровь с губы.

Минхо видел, как второй достает из-за пояса веревку. Отчаяние поднялось в горле горьким комом. Он боролся, но его силы были на исходе.

И вдруг аллею заполнил новый звук. Не громкий, но леденящий душу. Медленные, размеренные шаги. Они отдавались эхом от стен, словно отсчитывая секунды до чьей-то смерти.

Все замерли. Минхо поднял голову.

В конце аллеи, в обрамлении сумерек, стоял Хёнджин. Он был в своем учительском костюме, но сейчас он выглядел не педагогом. Он был воплощением самой ночи. Его поза была расслабленной, руки в карманах брюк. Но энергия, исходившая от него, была настолько плотной и угрожающей, что воздух, казалось, загустел.

— Отойдите от него, — произнес он. Его голос был тихим, но он резал слух, как лезвие.

— А ты кто такой, мамочка? — фыркнул крупный, но в его голосе проскальзывала неуверенность.

Хёнджин не ответил. Он медленно вышел из тени. Его лицо было освещено тусклым светом отдаленного фонаря. Оно было абсолютно спокойным. Слишком спокойным.

— Я сказал, отойдите, — повторил он, и в его интонации появилась сталь. — У вас есть три секунды.

Трое переглянулись. Они чувствовали это — запах настоящей опасности, исходивший от этого одного человека, был сильнее, чем их троих.

— Пошел на хуй! — крикнул тот, что был потоньше, и рванулся к Хёнджину с заточкой в руке.

Минхо не успел даже понять, что произошло. Он увидел лишь быстрое, смазанное движение. Хёнджин, казалось, даже не сдвинулся с места, но рука нападавшего с хрустом согнулась в неестественном направлении, а заточка со звоном упала на асфальт. Мужчина завыл, хватясь за сломанную конечность.

Второй попытался ударить сбоку. Хёнджин парировал удар предплечьем, движение было таким резким и жестким, что Минхо услышал глухой стук кости о кость. Затем учитель нанес короткий, точный удар ребром ладони в горло нападавшего. Тот захрипел, задыхаясь, и рухнул на колени.

Крупный, с шрамом, застыл в нерешительности. Его глаза были полены животного ужаса. Хёнджин подошел к нему вплотную. Он не был так высок, но казался гигантом.

— Ты тронул его, — тихо сказал Хёнджин. Его голос был шепотом, но от него стыла кровь. — Ты посмел поднять на него руку.

Он посмотрел на синяк, уже проступающий на лице Минхо, на его испачканную кровью губу. И что-то в его глазах дрогнуло. Пустота заполнилась чем-то древним и беспощадным.

Его рука со скоростью гремучей змеи впилась в горло крупного мужчины. Он не сжимал его, просто держал, демонстрируя свою силу.

— Если я еще раз увижу тебя или твоих ублюдков в радиусе километра от него, — Хёнджин наклонился ближе, и его слова прозвучали как обет, — я вырежу тебе глаза и закормлю ими твоих же дворняг. Понял?

Мужчина, синея, смог лишь хрипло выдохнуть что-то похожее на согласие.

Хёнджин отпустил его с таким презрением, будто отбрасывал мусор. — Убирайтесь. И заберите это дерьмо с собой.

Он не смотрел, как они, спотыкаясь и помогая друг другу, бежали из аллеи. Его взгляд был прикован к Минхо.

Он подошел и опустился на корточки перед ним. Его лицо снова было невозмутимым, но в глубине глаз плескалось что-то темное и бурное.

— Идиот, — тихо сказал он. — Что ты здесь делал?

Минхо не мог вымолвить ни слова. Он дрожал всей дрожью, вызванной не только страхом, но и шоком, и адреналином, и чем-то еще, что рвалось изнутри. Он видел, как Хёнджин движется. Это была не уличная драка. Это было убийственное, отточенное мастерство. И это было ужасающе и… невероятно сексуально.

Хёнджин вытащил все тот же шелковый платок и, придержав Минхо за подбородок, осторожно вытер кровь с его разбитой губы. Прикосновение было одновременно твердым и нежным.

— Ты видел, — не спросил, а констатировал Хёнджин.

Минхо кивнул, не в силах оторвать от него взгляд.

— И теперь ты боишься меня еще больше.

Снова кивок. Правда.

Хёнджин внимательно посмотрел на него, его взгляд скользнул по разбитой губе, синяку на щеке, по полным страха и чего-то еще глазам.

— Но все равно хочешь быть рядом, — прошептал он, и это тоже было не вопросом.

Минхо закрыл глаза. Еще один кивок. Правда. Самая ужасная и непреложная правда.

Он чувствовал, как палец Хёнджина снова лег на его губу, на то самое место, где была кровь.

— Иди домой, Минхо, — его голос снова стал твердым, но теперь в нем звучала усталость. — На этот раз — настоящий дом. И больше не ходи по таким местам.

Он поднялся, его тень снова накрыла Минхо.

— Завтра в школе твое лицо должно быть чистым. Понял?

И он ушел. Так же бесшумно, как и появился, оставив Минхо одного в темной аллее, с вкусом крови на губах и с огнем, который теперь пылал в нем еще ярче, питаемый страхом, благодарностью и темным, всепоглощающим влечением к человеку, который был и спасителем, и палачом в одном лице.