Глава 11
Жизнь постепенно, но неумолимо обретала черты новой нормальности. Одним из её символов стали мобильные телефоны — недорогие, но работающие аппараты с простыми тарифами. Их купили на первую, скопленную за работу стипендию. Для них это была не роскошь, а необходимость — острый, впившийся в подсознание страх потерять друг друга из виду. Теперь у каждого в кармане лежало устройство, способное мгновенно найти другого. Это успокаивало древние, звериные отделы мозга, всё ещё помнившие вой стрекунов и тишину предательства.
Хёнджин долго и скептически разглядывал свой телефон, будто ожидая, что он превратится в скорпиона. Но вскоре и он освоил простые функции: звонок Феликсу и Сынмину, смс из двух слов «где ты?».
Основным же сюрпризом стал Хёнджин-художник. Это открылось случайно. Феликс как-то принёс с работы пачку списанной бумаги и карандаши для черчения. Вечером, пока Феликс возился с примусом, пытаясь сварить что-то съедобное, Хёнджин, от нечего делать, взял карандаш и начал водить им по бумаге.
Феликс увидел результат лишь утром. На листе, с фотографической точностью, был изображён он сам, спящий. Каждая черта, каждая прядь волос, даже тень от ресниц на щеке — всё было выписано с пугающей, пронзительной детализацией. Но не это было главным. Главным было выражение — абсолютного, детского покоя, которого Феликс не видел на своём лице никогда.
Он молча стоял и смотрел на рисунок, а сердце его колотилось где-то в горле.
С этого всё и началось. Хёнджин словно сорвал какую-то плотину внутри себя. Он рисовал всё: вид из их окна, портреты Чонина с его новыми, ясными глазами, угрюмого Сынмина, даже Джихуна и Сынхо. Он рисовал по памяти — страшные, дышащие холодом пейзажи мёртвых городов, искажённые лица стрекунов, сцены выживания, от которых кровь стыла в жилах.
Он не пытался ничего продать. Он просто выплёскивал на бумагу всё, что копилось в нём годами. Но однажды Сынхо, увидев его работы, присвистнул. —Да ты… это же просто охренительно. Такое надо продавать. Людям, которые не видели, но хотят понять. Или которые видели, но хотят забыть, глядя на искусство.
Хёнджин лишь отмахнулся. Но Сынхо оказался настойчивым. Он сфотографировал несколько работ и унёс с собой. Через неделю он вернулся не один, а с немолодым уже мужчиной в очках, владельцем небольшой, но уважаемой галереи. Тот, молча, просмотрел все рисунки, потом долго смотрел на Хёнджина.
— Двадцать тысяч за эту, — твёрдо сказал он, указывая на тот самый первый портрет спящего Феликса. — И я беру вас на персональную выставку. «Взгляд из ада».
Хёнджин был ошеломлён. Для него это были не картины, а часть его самого, его боли, его памяти. Продавать это было всё равно что продавать собственные внутренности. Но он посмотрел на Феликса, на их скромную комнату, вспомнил, как тот неделю назад с восхищением смотрел на витрину с телевизорами в магазине.
— Ладно, — хрипло сказал он. — Но эту — нет. Эту я не продам.
Он продал другие. Более жестокие, более откровенные. И за них ему заплатили те самые «большие деньги», которых хватило не только на еду.
Однажды вечером Хёнджин вернулся домой с большей картонной коробкой в руках. Он молча поставил её посередине комнаты.
— Что это? — подошёл Феликс.
Вместо ответа Хёнджин вскрыл коробку. Внутри лежал новый, с глянцевым блеском, плоский телевизор с большой диагональю.
Феликс ахнул. —Ты что наделал? Это же целое состояние!
— Заработал, — коротко бросил Хёнджин, начиная распаковывать технику. — Теперь будет чем заняться вечерами.
Установка телевизора превратилась в общее дело. Сбежались Сынмин и Чонин, подошли Джихун и Сынхо. Все давали советы, спорили о проводах, искали розетку. Наконец, всё было готово. Телевизор повесили на стену, он чёрным зеркалом смотрел на них.
Включили.
Яркий свет экрана озарил комнату. Пошли кадры какого-то сериала, глупого и жизнерадостного. Все смотрели на это как заворожённые, но было видно — это не их история. Это было слишком сладко, слишком нереально.
Феликс взял пульт и начал листать каналы. Новости, ток-шоу, кино… И вдруг он замер. На экране появилась знакомая, до боли знакомая эмблема — глобус, опутанный колючей проволокой, и надпись: «Хроники Выживания. Специальный репортаж».
Все в комнате затихли. Даже дыхание замерло.
— Включи, — тихо сказал Сынмин.
Феликс нажал кнопку.
Голос диктора был спокойным, почти бесстрастным, но слова заставляли кровь стынуть в жилах.
«…начало эпидемии до сих пор окутано тайной. Известно, что штамм «Гиперион» был лабораторно модифицирован для увеличения выносливости и силы солдат. Утечка произошла в секторном комплексе «Кронос»…»
На экране показали рассекреченные кадры: люди в защитных костюмах, лаборатории, а потом — первые случаи. Люди с температурой под сорок, с кровотечениями из глаз, с неконтролируемой агрессией. Кадры снимались на мобильные телефоны, они тряслись, были полны криков и паники.
«Симптомы прогрессировали стремительно. После фазы лихорадки наступала фаза агрессии, сопровождаемая нечувствительностью к боли и невероятной физической силой. Затем — мутация. Мышечная ткань подвергалась фиброзному перерождению, кости деформировались…»
И пошли они. Стрекуны. Кричащие, рвущие плоть. Но были и другие кадры. «Тихушки». Их показывали реже, в основном ночью, с тепловизоров. Они двигались скрытно, скоординированно, словно обладая остатками интеллекта.
Феликс чувствовал, как холодеют его пальцы. Рядом с ним Хёнджин сидел не двигаясь, его лицо было каменным, но мышцы на скулах прыгали. Чонин тихо стонал, и Сынмин обнял его за плечи, прижав к себе.
«…России удалось избежать катастрофы благодаря немедленному и жёсткому закрытию границ на всех уровнях — сухопутных, морских и воздушных. Была запущена беспрецедентная программа по разработке вакцины, увенчавшаяся успехом благодаря работам учёных из Новосибирска…»
Показали военных у укреплённых границ, учёных в лабораториях, первые партии вакцины.
А потом кадры сменились. Мир за пределами. Снятые с дронов мёртвые города Европы, Азии, Америки. Лагеря выживших, больше похожие на концлагеря. Банды мародёров, терроризирующие население. Торговля людьми, оружием, едой.
И тут камера выхватила знакомое лицо. Жёсткое, одутловатое, с глазами-щелочками. Банчан. Он раздавал кому-то пайки с видом благодетеля, а за его спиной стояли Минхо и Джисон с автоматами. Кадр был коротким, но они узнали его мгновенно.
В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже после всего, что они пережили, видеть это со стороны, в холодной, новостной подаче, было по-новому ужасно.
Репортаж закончился. Пошла реклама стирального порошка, жизнерадостная и идиотская.
Никто не двигался. Тишину разорвал Хёнджин. Он резко встал, подошёл к телевизору и выключил его. Чёрный экран снова стал зеркалом, в котором отражались их бледные, потрясённые лица.
— Ну что, — хрипло произнёс он, оборачиваясь к ним. — Познали мировую историю.
Джихун первым нарушил оцепенение. —Чёрт… Я знал, что нам повезло, но чтобы настолько…
— Он жив, — прошептал Феликс, глядя в пол. Он имел в виду Банчана.
— И ему хорошо, — мрачно добавил Сынмин. — Чёрт возьми, он теперь чуть ли не король в своём дерьмовом королевстве.
Чонин молча сидел, обхватив себя руками. Он смотрел в одну точку, и по его щеке медленно скатилась слеза. Он плакал не от страха. Он плакал по всем тем, кто остался там, в том аду, по всем, кому не повезло.
Хёнджин подошёл к Феликсу, взял его за подбородок и заставил поднять голову. —Слушай меня, — его голос был твёрдым, без нотки жалости. — Он там. А мы здесь. Мы вырвались. Мы выжили. И мы не несём ответственности за весь грешный мир. Мы отвечаем только за себя и за тех, кто рядом.
Он обвёл взглядом всех: Феликса, Чонина, Сынмина, братьев. —Мы не можем изменить то, что было. Но мы можем не дать этому дерьму сожрать нас здесь и сейчас. Понятно?
Он смотрел на Феликса, и в его глазах горел тот самый огонь, что вёл их через руины. Огонь борьбы. Только теперь он боролся не с стрекунами, а с призраками прошлого.
Феликс медленно кивнул. Он вытер ладонью глаза и сделал глубокий вдох. —Понятно.
— Идиоты, — вдруг тихо сказал Чонин. Все повернулись к нему. Он смотрел на них, и сквозь слезы на его губах дрожала улыбка. — Мы же всё равно будем смотреть эти новости снова. Завтра. И послезавтра. Потому что мы должны знать.
Он был прав. Они были прикованы к этому экрану не мазохизмом, а потребностью понять, осмыслить, примириться. Это была их история. Больная, уродливая, но их.
— Ладно, — Хёнджин вздохнул и снова взял пульт. — Но сначала — какой-нибудь дурацкий сериал. А то я уже забыл, как это — тупить перед телевизором без угрызений совести.
Он переключил канал. Опять заиграла весёлая музыка, засверкали улыбки актёров. Но теперь они смотрели на это иначе. Они видели за этой картинкой другую реальность. И это знание делало их нынешний покой ещё ценнее. Они сидели втроём на кровати, впятером на стульях, смотрели на яркие картинки и чувствовали тихую, горькую благодарность за то, что они могут позволить себе такую роскошь, как глупый сериал. Они были спасены. Они были вместе. И это был главный факт их новой, хрупкой и такой ценной жизни.