Глава 12
Они сидели в углу столовой, за своим привычным столом. Перед ними дымились две кружки крепкого чая, в который Хёнджин, по старой памяти, положил по три ложки сахара — для энергии. За окном медленно опускался ранний вечер, зажигая огни в окнах напротив. В воздухе витал запах жареного лука и свежего хлеба — обычные, мирные запахи.
Феликс помешивал ложечкой в кружке, наблюдая, как тают кристаллы сахара. —До сих пор не верится, что так бывает, — тихо сказал он, почти шёпотом, хотя вокруг и без того стоял ровный гул голосов. — Просто сидеть и пить чай. Никуда не бежать. Ничего не бояться.
Хёнджин смотрел на него поверх своей кружки. Его лицо, всегда такое напряжённое и осторожное, сейчас было расслабленным. Глубокие морщины у глаз разгладились. —Привыкнешь, — ответил он таким же тихим, интимным тоном, предназначенным только для двоих. — Когда-нибудь и ты перестанешь вздрагивать от хлопнувшей двери.
— Может быть, — улыбнулся Феликс. — Но я надеюсь, что не до конца. Это… как напоминание. О том, что мы прошли. И что мы имеем сейчас.
Их разговор прервал подошедший Джихун. На его лице играла ухмылка, а в руках он держал потрёпанную книгу в плёночном переплёте. —Нашёл кое-что на барахолке. Думаю, вам понравится. Для культурного развития, — он с лёгким стуком положил книгу на стол перед Хёнджином.
Тот поднял бровь, развернул книгу и прочитал вслух название, написанное кривой кириллицей: «Стефани Майер. Сумерки».
— Что это ещё за хрень? — спросил Хёнджин беззлобно.
— Это, друг мой, великое произведение о любви между девушкой и вампиром, который очень красивый и очень страдает, — с пафосом объявил Джихун.
Феликс фыркнул. Хёнджин с сомнением перелистнул несколько страниц. —Вампиры… — он покачал головой. — Мы видели настоящих монстров. Они не блестели на солнце, поверь мне.
Но он не отдал книгу. Положил её рядом, как любопытный артефакт этого нового, странного мира.
В это время из-за другого стола донёсся звук. Сначала тихий, неуверенный, потом громче. Кто-то напевал. Мелодия была странной, завораживающей, с восточными мотивами.
Все повернулись. Это пел Чонин. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову, и из его горла лился чистый, высокий голос. Он пел песню на корейском, старую народную песню, которую, должно быть, помнил из самого детства, из жизни «до».
Сынмин сидел рядом, замерший, смотря на него с таким обожанием и болью, словно видел чудо. Чонин пел о тоске по дому, о потерянных полях, о любви, пережившей смерть. Его голос набирал силу, заполняя всю столовую.
Люди за другими столами замолкали, поворачивались, слушали. Для них это была просто красивая экзотическая музыка. Для тех, кто понимал слова, это была целая жизнь, целая вселенная боли и надежды.
Когда последняя нота затихла, в столовой на секунду воцарилась полная тишина. А потом раздались аплодисменты. Сначала робкие, потом громкие, искренние.
К их столу подошёл мужчина в элегантном пальто, с умным, проницательным лицом. —Простите за беспокойство, — обратился он к Чонину на ломаном английском. — Это было… невероятно. Вы профессиональный певец?
Чонин смущённо опустил глаза. —Нет. Я просто… вспомнил.
— Вы должны петь, — настаивал мужчина, протягивая визитку. — Я музыкальный продюсер. У меня как раз проект, связанный с возрождением этнической музыки. Ваш голос… он уникален. В нём есть душа. Та, что прошла через огонь.
Так началось восхождение Чонина. Его история — выжившего, прошедшего ад и очистившегося — стала легендой. Его голос, полный неподдельной боли и силы, задевал струны в душах людей, уставших от синтетической поп-музыки. Его первое выступление на телевидении собрало миллионы зрителей. Его альбом разошёлся тиражом, который не снился и местным звездам.
Он стал знаменитым. Но самым удивительным было то, что слава его не изменила. Первое, что он сделал на свой первый большой гонорар, — собрал всех их.
Они стояли перед большим, светлым домом на окраине Москвы, но в хорошем, зелёном районе. У дома был свой маленький сад.
— Это наш, — просто сказал Чонин, протягивая ключи Сынмину. — Всем хватит места. И нам больше не придётся ютиться в общежитии.
Переезд был весёлым и немножко безумным. Они таскали коробки, спорили, кому какая комната, смеялись над скудностью своих пожитков, которые терялись в просторах нового дома.
В одной из коробок Феликс нашёл несколько кружек, купленных Чонином. На каждой было выведено имя. Джихуну — «Пилот», Сынхо — «Гений». Сынмин взял свою кружку и рассмеялся. На ней было написано: «Сынмин. Дурачок».
Он посмотрел на Чонина, который смотрел на него с хитрой улыбкой. —Это за то, что ты тогда, в том подвале, пытался накормить меня тушёнкой, когда меня тошнило от всего, кроме сырого мяса, — объяснил Чонин.
Сынмин рассмеялся и обнял его. Это была их дружба. Их история.
Официальное письмо пришло через месяц. Уведомление о предоставлении российского гражданства. Всех шестерых. Они сидели за большим общим столом на новой кухне и молча смотрели на зелёные книжечки с гербом России. Это был финальный штрих. Окончательное принятие. Они больше не беженцы. Они были дома.
Вечером Феликс вышел в сад. Воздух был свежим и прохладным. Он смотрел на звёзды, которых в городе было почти не видно, и слушал тишину. Не ту, зловещую тишину вымершего мира, а мирную, уютную тишину спящего дома.
К нему вышел Хёнджин. Он подошёл сзади и обнял его, прижавшись подбородком к его плечу. Его руки были тёплыми и твёрдыми. —О чём думаешь? — тихо спросил он.
— О том, что всё это похоже на сон, — ответил Феликс, положив свои руки поверх его. — И я боюсь проснуться.
Хёнджин развернул его к себе. Его лицо в лунном свете было серьёзным и бесконечно красивым. —Это не сон, — он сказал твёрдо. — Это награда. Мы её выдержали. Мы её выстрадали. Каждый чертов день той пытки. Мы заслужили этот покой.
Он посмотрел на дом, из окон которого лился тёплый свет, на окно на втором этаже, где Сынмин и Чонин о чём-то спорили, жестикулируя, на другое окно, где Джихун и Сынхо, судя по всему, играли в видеоигру.
— Мы больше не просто выживаем, Феликс. Мы живём. По-настоящему.
Феликс смотрел на него, и его глаза наполнялись слезами. Но это были слёзы счастья. Огромного, всепоглощающего, заслуженного счастья.
— Я люблю тебя, — выдохнул он. Слова, которые он боялся произнести вслух, потому что в старом мире любовь была слабостью, роскошью, смертным приговором.
Хёнджин не ответил сразу. Он притянул его ближе, его взгляд скользнул по его лицу, по его губам. —Я знаю, — прошептал он наконец. — И это… это единственное, что напугало меня по-настоящему. Но теперь… теперь я не боюсь.
Он наклонился и поцеловал его. Это был не тот робкий, испытующий поцелуй, что был в их комнате в общежитии. Это был глубокий, уверенный, полновластный поцелуй человека, который пришёл домой. В котором нашёл своё место. Который больше не боялся быть слабым, потому что его сила была теперь в этом — в способности любить и защищать этот хрупкий мир.
Они стояли, обнявшись, в прохладном ночном воздухе, под звёздами, которых не видели много лет. За их спинами был светлый, тёплый дом, полный друзей, их общая крепость. А впереди — долгая, спокойная, обычная жизнь. Самая прекрасная из всех возможных наград.
И они знали — какой бы ужас ни творился в других уголках земли, их война закончилась. Они не просто выжили. Они победили. И теперь их ждала вечность, состоящая из таких вот простых, мирных моментов. И это было абсолютным, окончательным счастьем.
«Мы больше не просто выживаем. Мы, наконец, живём. И каждый мирный вздох — это наша самая дорогая победа.»