Глава 10
Глава 10
Возвращение в общежитие после городской прогулки было похоже на возвращение в уютную, тёплую нору. За стенами бушевала жизнь, яркая и ошеломляющая, а здесь было их личное, защищённое пространство, пахнущее варёной картошкой и дешёвым дезинфицирующим средством.
Феликс всё ещё был на взводе, его глаза блестели от переполнявших его впечатлений. Он болтал без остановки, размахивая руками, пересказывая Чонину и Сынмину, уже вернувшимся в комнату, каждую мелочь — про мороженое, про автобусы, про смеющихся детей.
Хёнджин молча слушал, прислонившись к косяку двери их комнаты. Он снял куртку и повесил её на спинку стула — движение уже почти привычное, обжитое. Его лицо было задумчивым. Он всё ещё перемалывал внутри себя этот день, эту пропасть между тем, что было, и тем, что стало.
Их размышления прервал стук в дверь. На пороге стояли Джихун и Сынхо. Джихун держал в руках большой пластиковый пакет, набитый тканью, а Сынхо — сетчатую авоську, из которой бутыльками и свёртками выглядывали мыло, шампуни и несколько рулонов туалетной бумаги.
— Вам вещи принесли, — Джихун с лёгким стуком поставил пакет на пол. — Из гуманитарного центра. Люди жертвуют, почти новое. Подберёте что-то по размеру.
Сынхо с лёгкой улыбкой поставил свою ношу на стол. —А это — по мелочи. Мы с братом сходили в магазин у метро. Решили, пригодится.
Феликс подошёл к пакету с одеждой с видом ребёнка, нашедшего клад. Он осторожно, почти благоговейно, начал вытаскивать вещи одну за другой. Джинсы без дыр, тёплые свитеры, несколько футболок, носки — простые, обыденные вещи, которые для них были роскошью.
— Смотри, Хёнджин, — он повертел в руках тёмно-серый свитер из мягкой шерсти. — Тебе пойдёт.
Хёнджин молча взял свитер. Ткань была приятной на ощупь, чужой, но не враждебной. Он кивнул, отложив его на свою кровать.
Чонин, с интересом наблюдавший со своей кровати, потянулся к сложенной стопкой фланелевой рубашке в клетку. Он примерил её на ощупь, прижав к щеке. —Мягкая, — прошептал он, и в его голосе прозвучало изумление.
Сынмин сразу же начал перебирать вещи, подбирая Чонину то, что сидело бы на его исхудавшем теле. Забота о нём была его новой миссией, его якорем в этом спокойном мире.
Джихун и Сынхо, видя, что их миссия выполнена, перекинулись ещё парой слов и удалились, оставив их разбирать свои скромные сокровища.
Феликс продолжал копаться в пакете, вытаскивая ещё несколько вещей, а потом его взгляд упал на авоську с гигиеническими принадлежностями. Он взял один из рулонов туалетной бумаги, белый, мягкий, пахнущий чем-то химически-чистым, и вдруг тихо рассмеялся.
Хёнджин посмотрел на него вопросительно.
— Просто вспомнил, — сказал Феликс, всё ещё улыбаясь, но в его глазах была лёгкая грусть. — Как мы в том супермаркете дрались за пачку такой же. Считали каждый листок. А здесь… здесь её просто купили. В магазине. Как что-то само собой разумеющееся.
Он положил рулон обратно в сетку с почти религиозной осторожностью.
Хёнджин молча наблюдал за ним. За тем, как его пальцы скользят по гладкой поверхности бутылки с шампунем, как он нюхает кусок простого детского мыла. Эти простые вещи для Феликса были символами чуда. И в этом его простом, искреннем восхищении было что-то такое хрупкое и прекрасное, что у Хёнджина перехватило дыхание.
Он видел, как Сынмин, забрав часть вещей, увёл Чонина в их комнату, чтобы примерить всё там, оставив их одних.
Дверь закрылась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом города за окном. Феликс стоял посередине комнаты, сжимая в руках тот самый серый свитер, который хотел отдать Хёнджину.
Хёнджин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл так близко, что Феликс поднял на него удивлённые глаза.
— Феликс, — произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал непривычно глухо, с лёгкой хрипотцой.
— Да? — прошептал Феликс, чувствуя, как учащается его пульс.
Хёнджин не сразу нашёл слова. Он смотрел на него, на его губы, на его широко открытые, доверчивые глаза, и все его барьеры, все его защиты рухнули разом.
— Я больше не хочу бояться, — выдохнул он, и это прозвучало как признание не столько Феликсу, сколько самому себе. — Все эти годы… я боялся. Боялся умереть. Боялся потерять контроль. Боялся… этого. — Он сделал жест, указывая на пространство между ними. — Боялся, что это сделает меня слабым.
Феликс замер, не дыша.
— Но это не слабость, — продолжил Хёнджин, его взгляд стал невыносимо напряжённым. — Это… хуже. Это страшнее любой пули. Но я не хочу с этим бороться. Я устал.
Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся пальцами щеки Феликса. Его прикосновение было шершавым, но на удивление нежным.
Феликс прикрыл глаза, прижавшись к его ладони. Его собственные пальцы вцепились в свитер так, что костяшки побелели.
— Я тоже боюсь, — признался Феликс, не открывая глаз. — Боюсь, что всё это сон. Боюсь проснуться. Боюсь, что ты… что ты снова станешь прежним. Холодным. Отстранённым.
— Я не стану, — твёрдо сказал Хёнджин. Его большой палец провёл по скуле Феликса, по контуру его губы. — Потому что это… это единственное, что было настоящим во всём том аду. Ты. Твоя настырность. Твоя глупая, ничем не убитая надежда. Ты вытащил меня оттуда. Не самолёт, не Россия. Ты.
Он наклонился ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось. Феликс чувствовал лёгкое дрожание руки Хёнджина на своей щеке.
— Можно? — тихо спросил Хёнджин, и в этом вопросе была вся его уязвимость, которую он так тщательно скрывал годами.
В ответ Феликс сам закрыл оставшееся между ними расстояние.
Их первый поцелуй был не страстным, не жадным. Он был осторожным, почти робким. Испытанием. Вопросом и ответом одновременно. Это было прикосновение двух сломленных миров, которые наконец-то нашли друг в друге опору.
Хёнджин целовал его медленно, тщательно, как будто боялся спугнуть или сломать. Его руки обняли Феликса, притягивая его ближе, и Феликс ощутил всю силу его спины, всю ту мощь, что теперь служила не для защиты от мира, а для того, чтобы прижать его к себе.
Феликс ответил с той же осторожностью, затем — с нарастающей уверенностью. Он обвил руками шею Хёнджина, пальцы вцепились в его коротко стриженные волосы. Это был поцелуй не страсти, а облегчения. Признания. Возвращения домой.
Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, они остались стоять в обнимку, лоб к лбу, глаза закрыты. Дышали в унисон, как после долгого забега.
— Вот и всё, — прошептал Хёнджин, и его голос дрогнул. — Я пропал.
Феликс рассмеялся тихо, счастливо, и снова поцеловал его — быстро, легко, уже с просыпающейся радостью. —Мы оба.
Они стояли так посреди комнаты, заваленной новой одеждой и пакетами с простыми, бытовыми чудесами, и мир за окном окончательно перестал быть чужим. Потому что их мир теперь был здесь, в этой комнате, в этом объятии.
Хёнджин наконец отпустил его, но его рука сползла вниз и снова нашла руку Феликса, сцепившись с ней пальцами. Он посмотрел на разбросанные вещи, на тот самый серый свитер, валявшийся теперь на полу.
— Ну что, — он сделал глоток воздуха, и его голос снова приобрёл лёгкий, почти неуловимый оттенок привычной ворчливости, но теперь в нём сквозила нежность. — Будем разбирать это наше богатство? А то этот твой свитер уже пыль собирает.
Феликс улыбнулся, понимая, что это его способ сказать «всё в порядке, мы всё те же, просто теперь всё иначе». Он поднял свитер и протянул Хёнджину. —Носи. И попробуй только сказать, что он тебе не нравится.
Хёнджин взял свитер, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки. —Посмотрим, — буркнул он, но уже примеривал свитер через голову.
Он сидел на нём идеально. Феликс, не в силах сдержать улыбку, поправил воротник на нём, его пальцы ненадолго задержались на тёплой коже его шеи.
И в этот простой, бытовой момент — с разбросанной одеждой, с запахом нового мыла из авоськи, с тихим вечером за окном — было больше настоящего счастья, чем во всех снах о спасении. Они нашли его не в безопасности нового мира, а друг в друге. И это было главное.