Глава 8
Глава 8
Дни в Москве текли, словно медленный, густой мёд. Каждый из них был похож на предыдущий — размеренный, безопасный, почти сюрреалистичный в своей нормальности. Но под этой обманчивой гладью продолжали бушевать старые демоны.
В лагере Банчана царила мрачная, давящая атмосфера. Охотники возвращались из рейдов один за другим — с пустыми руками и потухшими глазами. След Феликса и Чонина действительно оборвался на том самом аэродроме. А потом патруль принёс весть, которая поначалу показалась Банчану даром судьбы.
Минхо, весь в пыли и саже, стоял перед своим боссом, стараясь не смотреть ему в глаза. В руках он сжимал обгоревший обломок металла с едва уловимым номером детали. —Мы нашли это в сорока километрах к востоку от аэродрома, босс. Место крушения. Сильно обгорелое… Ничего не опознать. Ни тел, ни… ничего.
Банчан медленно поднялся со своего трона. Его лицо было непроницаемым маской. —Ты уверен? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, что было страшнее любого крика.
Минхо сглотнул. —Уверен. Похоже, они взорвались в воздухе. От самолёта… мусора.
Банчан несколько минут молча смотрел на обломок в руках Минхо, его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались. В его свиных глазках бушевала буря. Ярость от потери собственности смешивалась с каким-то странным, почти животным разочарованием. Охота закончилась. Не его руками, не по его воле, но закончилась. Не стало ни Феликса, ни его урода-брата. Не на кого было изливать свою злобу.
Он вдруг с силой выхватил обломок из рук Минхо и швырнул его в угол. —Кончено! — проревел он, и в его голосе звучала не просто злоба, а какое-то истошное, почти истеричное отчаяние. — Вы все, к чертям! На выход! Все свободны! И чтобы я больше об этом не слышал!
Охотники, включая Минхо, поспешно ретировались, оставив Банчана наедине с его яростью. Он тяжело дышал, уставившись в пустоту. Его собственность была уничтожена. Его игрушки сломаны. И теперь в его мире не осталось ничего, кроме привычной, прогнившей насквозь власти. Это была пустота, которую ничто не могло заполнить.
В это же самое время в их комнате в общежитии было тихо. Феликс сидел на подоконнике, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрел на московские улицы. Вечерело. Зажигались фонари, отражаясь в лужах на асфальте.
Хёнджин лежал на своей кровати, наблюдая за ним. Молчание между ними было уже другим — не колючим и натянутым, а тёплым, почти комфортным. Оно висело в воздухе, полное невысказанных слов и нерешённых вопросов.
— До сих пор не верится, — тихо сказал Феликс, не отрываясь от окна. — Что всё это реально. Что мы здесь. Что мы просто сидим, и нам не нужно никуда бежать, не нужно бояться.
Хёнджин не ответил сразу. Он переваривал его слова, пропускал их через себя. —Привыкнешь, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал глуховато. — Ко всему привыкаешь. И к хорошему тоже.
Феликс обернулся к нему. Его глаза в сумерках казались огромными. —А ты привыкнешь? К… к спокойной жизни?
Хёнджин усмехнулся, но беззлобно. —Сомневаюсь. Моя спокойная жизнь — это когда я знаю, что за дверью никто не поджидает. А так… да, и к этому можно привыкнуть.
Он помолчал, глядя в потолок. —Они там, наверное, думают, что мы сдохли, — вдруг сказал он, словно продолжая вслух свои мысли.
Феликс поморщился. —Банчан?
— И все остальные. Для них мы просто… пропали. Как будто нас и не было.
— Это к лучшему, — твёрдо сказал Феликс. — Пусть думают. Пусть забывают.
— А ты можешь забыть? — Хёнджин приподнялся на локте, его взгляд стал пристальным, почти жгучим. — Всё, что было? Лагерь? Побег? То… в подвале?
Феликс отвел глаза. Его пальцы нервно забарабанили по стеклу. —Нет. Не могу. И не хочу. Это… это часть меня. Без этого я не был бы здесь. Не был бы… тем, кто я есть.
Он снова посмотрел на Хёнджина, и в его взгляде была какая-то новая, взрослая серьезность. —А ты? Ты можешь забыть? То, что я… что я был таким? Слабым? Испуганным? — его голос дрогнул на последних словах.
Хёнджин замер. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим гулом города за окном. Он видел боль в глазах Феликса, его уязвимость, которую тот сейчас так смело ему показывал.
— Я ничего не забываю, — наконец проговорил Хёнджин, и его голос был низким и невероятно искренним. — Но я помню не слабость. Я помню, как ты бежал, хотя мог сдаться. Как ты нашёл вазелин в том долбаном салоне. Как ты не сломался, когда твой брат… — он сделал паузу, подбирая слова. — Ты не слабый, Феликс. Ты самый упрямый и живучий ублюдок, которого я встречал. И именно поэтому… именно поэтому мы здесь.
Он не сказал всего. Не сказал, что помнит и его тепло, и его стыд, и то, как его тело содрогалось под его прикосновениями. Не сказал, что эти воспоминания теперь жгли его изнутри совсем по-другому.
Феликс слушал, и его глаза постепенно наполнялись не стыдом, а чем-то тёплым и светлым. Это было признание. Лучшее, на что был способен Хёнджин.
В этот момент по стеклу за окном ударила первая, тяжёлая капля дождя. Затем вторая, третья. Скоро дождь забарабанил по крыше и подоконнику ровным, мощным потоком. Он затянул город в серую, влажную пелену, смывая пыль и стирая чёткие контуры.
Оба они повернулись к окну, заворожённые этим зрелищем. Дождь. Простой, обычный дождь. Но для них, видевших лишь высохшую, мёртвую землю, это было чудом. Символом жизни, которая продолжалась, которая омывала старые раны.
Феликс приоткрыл форточку. В комнату ворвался свежий, влажный, невероятно чистый воздух. Воздух, пахнущий озоном, мокрым асфальтом и жизнью. Он сделал глубокий вдох, закрыв глаза, словно пытаясь впитать этот запах в себя, сохранить его навсегда.
Хёнджин встал с кровати и подошёл к окну. Он встал рядом с Феликсом, их плечи почти соприкасались. Они молча смотрели на потоки воды, стекающие по стеклу, на размытые огни фонарей, на пустынную улицу.
Это больше не была неловкость. Это было молчаливое единение. Общее переживание момента, который был подарком после долгого ада.
Хёнджин медленно, почти нерешительно, поднял руку. Он не смотрел на Феликса, глядя в дождь. Его пальцы коснулись тыльной стороны ладони Феликса, лежавшей на подоконнике. Сначала просто прикоснулись, затем — сомкнулись вокруг нее.
Его ладонь была твёрдой, шершавой, покрытой старыми шрамами и мозолями. Но его прикосновение было на удивление мягким, почти робким.
Феликс замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с новой силой. Он не отдёрнул руку. Он повернул ладонь и переплёл свои пальцы с пальцами Хёнджина. Их руки сцепились — тёплая, доверчивая ладонь Феликса и сильная, покрытая шрамами ладонь Хёнджина.
Никто не говорил ни слова. Они просто стояли у окна, держась за руки, и смотрели, как дождь омывает их новый мир. Прошлое было смыто, как грязь с асфальта. Будущее было туманным и пугающим. Но настоящее… настоящее было здесь. В тихой комнате. В звуке дождя. В тёплом прикосновении руки, которая наконец-то не оттолкнула, а приняла.
И в эту секунду оба они поняли, что никакие слова уже не были нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано этим молчаливым прикосновением под аккомпанемент дождя.