Глава 7
Две недели. Четырнадцать дней. Для них это был не срок, а целая вечность, прожитая в иной реальности. Реальности, где из крана течёт горячая вода, где по ночам не воют стрекуны, а горит ровный свет лампочки под белым потолком.
Их разместили в общежитии на окраине Москвы. Чистом, немного безликом, но невероятно безопасном. Для каждого нашлась своя комната. Хёнджин и Феликс жили в одной. Молчаливое соглашение на это между ними было достигнуто без слов — старые привычки, старая необходимость чувствовать плечо друг друга, даже теперь, когда, казалось бы, в этом не было нужды.
Комната была небольшой: две кровати, два шкафа, письменный стол у окна. Но для них это был дворец. Хёнджин поначалу не мог уснуть в тишине — его будили отсутствие привычных звуков опасности. Он просыпался посреди ночи от собственного напряжения, садясь на кровати и прислушиваясь к гулу холодильника за стеной, принимая его за отдалённый рёв моторов. Потом он видел, как на соседней кровати спит Феликс — спокойно, глубоко, его лицо расслаблено, без морщин страха. И это зрелище постепенно убаюкивало и его.
Феликс же погружался в новый мир с жадностью утопающего. Он мог часами сидеть под душем, просто слушая шум воды. Он включал и выключал свет, заворожённо глядя на лампочку. Он познакомился с русской плитой и пытался готовить что-то помимо тушёнки, что чаще всего заканчивалось лёгким пожаром и ворчанием Хёнджина, который, впрочем, всегда приходил на помощь, молча перехватывая инициативу.
Чонин и Сынмин жили по соседству. Чонин восстанавливался медленно. Сыворотка остановила мутацию, но не могла в мгновение ока вернуть силы, потраченные на борьбу с вирусом внутри себя. Он был бледным, худым, как тень, и очень тихим. Иногда он просто сидел у окна и смотрел на мир за стеклом, как будто видя его впервые. Сынмин был его тенью, его ангелом-хранителем, всегда находящимся рядом, готовым подать стакан воды или просто молча посидеть рядом. Между ними возникла странная, глубокая связь, рождённая в аду и выкованная в совместной борьбе за жизнь.
Им нашли работу — несложную, почти символическую. Помощь в сортировке гуманитарной помощи, поступающей из других, ещё уцелевших регионов России, мелкий ремонт в том же общежитии. Это давало им ощущение нужности, принадлежности к новому обществу, а не просто милостыни.
И была столовая. Большая, светлая, с длинными столами и ароматами, от которых у них поначалу кружилась голова. Три раза в день. Регулярно, как восход солнца. Это был главный ритуал их новой жизни.
Обед. Хёнджин и Феликс пришли вместе, заняв место за своим привычным столом у окна. Скоро к ним подсели Сынмин, осторожно поддерживающий окрепшего, но всё ещё шаткого Чонина. Потом подошли Джихун и Сынхо — братья, их спасители, которые уже стали неотъемлемой частью их маленькой группы.
На раздаче сегодня стояла Валентина Ивановна, пышная женщина лет пятидесяти с добрым, усталым лицом. Она уже знала своих «корейских мальчиков», как она их называла, и всегда накладывала им побольше.
— На, золотые, — сказала она, щедро вываливая Феликсу на тарелку порцию гречки с тушёнкой. — Кушайте, силы набирайтесь. А тебе, — она повернулась к Чонину, и её взгляд стал особенно мягким, — куриный бульончик. Специально. Чтобы окрепнуть.
Чонин слабо улыбнулся и кивнул, бормоча что-то похожее на «спасибо» на ломаном русском.
Они ели. Гречка с мясом, чёрный хлеб, компот из сухофруктов. Простая, сытная, невероятно вкусная еда. Для них это был пир. Феликс ел, зажмуриваясь от удовольствия, и ему было почти стыдно за ту животную радость, которую он испытывал от обычной еды.
Хёнджин ел молча, как всегда, но его движения были спокойными, без прежней звериной напряжённости. Он смотрел, как Феликс пытается есть горячий суп и обжигается, торопливо хватая компот. Смотрел, как Чонин медленно, но уверенно справляется с ложкой, и в его глазах читалась тихая гордость. Смотрел, как Сынмин что-то рассказывает Джихуну, и тот смеётся.
И в этот момент, глядя на них всех — живых, сытых, безопасных — что-то в нём окончательно перевернулось. Стена, которую он так тщательно выстраивал все эти недели, рухнула безвозвратно. Он больше не мог бороться с этим. Он не хотел бороться.
Он любил его. Любил этого глупого, нелепого, слишком эмоционального мальчишку, который смог растопить лёд в его душе. Любил его силу духа, его преданность, его улыбку, которая теперь появлялась всё чаще.
Его рука, лежавшая на столе, непроизвольно сжалась. Он смотрел на Феликса, на его губы, вымазанные в капельке соуса, и чувствовал не отвращение, а жгучую, всепоглощающую нежность. Ему захотелось стереть этот соус большим пальцем. Захотелось притянуть его к себе и никогда не отпускать.
Феликс почувствовал его взгляд и поднял глаза. Он увидел не привычную холодную маску, а что-то другое. Что-то тёплое, глубокое, почти испуганное в своей напряжённости. Он замер с ложкой в воздухе, вопросительно склонив голову.
Хёнджин опомнился. Он резко отвёл взгляд, уткнувшись в тарелку, и с силой сглотнул комок, внезапно застрявший в горле. Его сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя на краю пропасти. И самое страшное было то, что он больше не боялся упасть. Он боялся сделать шаг.
Неловкое молчание затянулось. Его прервал Сынмин, поднявший свой стакан с компотом. —За нас, — сказал он просто. — За то, что мы здесь.
Все молча подняли стаканы. Даже Чонин. В их глазах была общая память. Общая боль. И общая, ещё не осознанная до конца надежда.
В этот самый момент, за тысячи километров отсюда, в своём тронном зале из ржавых металлических листов, Банчан в ярости швырял в стену пустую бутылку. Она разбилась с грохотом, разбрызгивая осколки.
— НИЧЕГО? — его рёв заставил съёжиться даже его самых верных головорезов. — Как так может быть? Они испарились? Сквозь землю провалились?
Минхо стоял перед ним, бледный как полотно. Его охотничий отряд вернулся ни с чем. Следы обрывались на том самом аэродроме. —Босс… там были следы самолёта. Мы думаем… мы думаем, они улетели.
— УЛЕТЕЛИ? — Банчан подошёл к нему вплотную, его лицо перекосилось от бешенства. — Куда? На хуй к такой-то матери? Ищи! Ищи везде! Я хочу знать, куда они свалили! Я свою собственность назад получу! И того урода тоже! Я с них шкуру спущу и сделаю себе ковёр! ПОНЯЛ?
Минхо кивнул, спешно ретируясь под градом угроз и оскорблений. Банчан остался один, тяжело дыша. Он подошёл к заляпанному грязью окну и уставился на мёртвый город. Его кулаки сжались. Он не смирится с этим. Никогда. Его собственность должна быть при нём. Особенно Феликс. Эта мысль жгла его изнутри, превращаясь в навязчивую идею.
А в московской столовой в это время Феликс неловко тронул Хёнджина за локоть. —С тобой всё в порядке? — тихо спросил он. — Ты какой-то странный.
Хёнджин вздрогнул от прикосновения, как от ожога. Он посмотрел на Феликса, и в его глазах мелькнула та самая, неподдельная, неумелая нежность, которую он уже не мог скрыть. —Всё в порядке, — его голос прозвучал сипло. — Ешь свою гречку.