Глава 4
Утро пришло серое и сырое. Холодный туман стелился по земле, скрывая подножья скал и превращая дальние деревья в бесплотные призраки. Феликс проснулся от того, что его трясли за плечо. Он не помнил, когда уснул на своём посту, прислонившись к камню.
Перед ним стоял Хёнджин. Его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из гранита — жёстким и непроницаемым. —Подъём. Тушёнка кончилась, — он бросил Феликсу тот самый топор. — Руби сушняк. Много. Ищи воду.
Его тон был ровным, команды отрывистыми, как выстрелы. Ни намёка на вчерашний разговор, ни тени каких-либо эмоций. Только холодная, безжалостная функциональность.
Феликс, всё ещё одеревеневший от сна и холода, молча поднялся и поплёлся в ближайшую рощицу. Рубить было тяжело. Топор казался неподъёмным, руки не слушались, каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах. Он валил сухие, хрупкие деревца, собирал ветки, связывал их в охапки. Работа заглушала мысли, и он был за это благодарен.
Воду он нашёл в небольшой промоине, оставшейся после недавнего дождя. Она была мутной, с примесью глины, но питьевой. Он набрал её в старую, помятую флягу, что нашлась в его рюкзаке, и отнёс Хёнджину.
Тот, не глядя, взял флягу, отпил глоток, потом вылил немного воды в небольшой металлический котелок и начал кипятить её на вновь разведённом костре, бросив внутрь несколько сосновых иголок для дезинфекции. —Учись, — бросил он, не глядя на Феликса. — Кипяти всё, что найдёшь. Иначе сдохнешь от поноса в три дня.
Феликс молча кивнул, наблюдая за его действиями. Хёнджин был машиной для выживания. Каждое его движение было выверено, экономично и имело цель. Он не тратил лишних сил, не делал лишних шагов. Он просто делал то, что было необходимо для продолжения существования. И требовал того же от Феликса.
Они позавтракали остатками холодного мяса, запивая его терпким хвойным отваром. Потом Хёнджин встал. —Идём. Надо уйти отсюда подальше, пока к нашему кострищу не пришла нежелательная публика.
Они снова двинулись в путь. Теперь Хёнджин шёл чуть медленнее, позволяя Феликсу идти почти рядом, но всё так же не глядя на него. Время от времени он подавал команды, всегда короткие и по делу. —Справа, за камнем, нора. Не наступи. —Здесь почва рыхлая. Следуй за моими следами. —Пригнись. Ветер доносит запах гари. Возможно, лагерь.
Феликс учился. Он впитывал каждое слово, каждый жест. Он учился читать следы на земле — не только звериные, но и человеческие, свежие и старые. Учился прислушиваться к звукам леса, отличать треск ветки под ногой зайца от треска под ногой человека. Учился распознавать запахи — воды, огня, смерти.
К полудню они вышли к старой, разбитой асфальтовой дороге, уходящей в голые поля. —Стой, — Хёнджин присел на корточки, изучая дорогу. Его пальцы провели по глубокой, свежей колее от грузовика. — Недавно прошли. Охотники. Или рейдеры.
Он поднял голову, всматриваясь в даль. Дорога делала изгиб, уходя за холм. —Пойдём параллельно, по лесу. Надо понять, куда они направляются.
Они шли ещё несколько часов, держась в тени деревьев, но не теряя из виду ленту дороги. Хёнджин двигался теперь с удвоенной осторожностью, постоянно замирая и прислушиваясь.
Внезапно он резко поднял руку. Они замерли. Из-за поворота впереди донёсся шум моторов. Грубый, рокочущий звук, которого Феликс не слышал с самого начала конца света.
Хёнджин схватил его за куртку и резко рванул вглубь леса, за густой кустарник. Они припали к земле, затаив дыхание.
С дороги вырулил грузовик с самодельными броневыми листами на кабине. За ним — ещё два внедорожника. Транспорт был грязным, облепленным грязью, но на ходу. Из кузова грузовика торчали стволы ружей и угрюмые лица людей в тряпье.
Колонна проехала мимо, не замедляя хода, и скрылась за холмом. Грохот моторов постепенно стих.
Хёнджин медленно выдохнул. —Рейдеры. Смотрят за своими маршрутами. Значит, где-то рядом их база. Или добыча.
Он поднялся, отряхивая колени. Его взгляд упал на Феликса, и впервые за долгое время в его глазах мелькнуло нечто похожее на оценку, а не на чистое отвращение. —Ты молчал. Не сплоховал. Хорошо.
Эти простые слова прозвучали для Феликса как высшая похвала. В его груди что-то дрогнуло, сжатый комок стыда и страха чуть-чуть разжался.
Они продолжили путь, но теперь напряжение между ними немного изменилось. Оно не исчезло, нет. Ледяная стена всё ещё стояла нерушимой. Но в ней, может быть, появилась крошечная трещина. Возможность чего-то, что не было ни ненавистью, ни потребностью.
К вечеру они набрели на останки небольшого придорожного кафе. Стекло было выбито, внутри царил хаос, но Хёнджин, осмотрев периметр, кивнул. —Здесь. На ночь. Есть чердак — хорошая точка обзора.
Они забрались внутрь, стараясь не шуметь. Воздух пах пылью, плесенью и старым жиром. Хёнджин указал на люк в потолке. —Залезай. Посмотри, что там.
Феликс, отыскав полуразвалившуюся стремянку, поднялся на чердак. Пространство под крышей было низким, заваленным хламом, но сухим. В крыше зияли дыры, открывая вид на приближающуюся ночь и первую звезду.
— Чисто, — крикнул он вниз шёпотом.
Хёнджин поднялся следом. Он осмотрелся, кивнул. —Нормально. — Он достал из своего рюкзака немного вчерашнего мяса, разделил его пополам и протянул одну часть Феликсу. — Ешь. Спи. Я первый на очереди.
Они ели в тишине, сидя на пыльных ящиках. Сквозь дыру в крыше было видно, как темнеет небо. Было холодно.
Феликс, закончив есть, попытался устроиться поудобнее, сгорбившись в углу. Он дёрнулся от холода.
Хёнджин, сидевший у слухового окна и смотревший на дорогу, вдруг резко обернулся. Его глаза блеснули в полумраке. —Дрожишь как осиновый лист. Замёрзнешь — заболеешь. Тащи то одеяло. — Он кивнул на груду тряпья в углу.
Феликс послушно подошёл, отыскал среди хлама старое, пропыленное, но плотное одеяло. Он собирался укутаться в него, но Хёнджин неожиданно встал и шагнул к нему.
— Двигайся, — он грубо выхватил одеяло из рук Феликса, расстелил его на полу в самом защищённом углу чердака и… лёг на один край, откинув другой. — Ложись. Греться. Только не дёргайся.
Феликс замер в полном ступоре. Он смотрел на широкую спину Хёнджина, на его затылок, на то, как тот лёг, отвернувшись к стене, оставив ему место под тем самым одеялом.
Сердце заколотилось где-то в горле. Это не было лаской. Это не было жестом доброты. Это был тот же холодный, практичный расчёт. Не допустить, чтобы напарник заболел и стал обузой. Но для Феликса, изголодавшегося по любому человеческому контакту, по любому знаку, что он не абсолютно одинок в этом аду, это значило всё.
Он медленно, боясь спугнуть этот хрупкий момент, лёг рядом. Спина к спине. Он чувствовал тепло тела Хёнджина через тонкую ткань их одежд. Чувствовал мощь его мышц, его глубокое, ровное дыхание. От него пахло дымом, потом, лесом и чем-то неуловимо мужским, своим.
Феликс зажмурился, стараясь дышать как можно тише. Он боялся пошевелиться, боялся сделать что-то не так. Он просто лежал и чувствовал это тепло. Оно согревало не только тело. Оно по капле растапливало лёд внутри него.
Хёнджин не шевелился. Он лежал абсолютно неподвижно, как камень. Но Феликс знал — он не спит. Он просто терпит. Допускает эту близость как необходимое зло.
Прошло, может быть, полчаса. Феликс уже начал проваливаться в дрёму, убаюканный теплом и усталостью, как вдруг почувствовал, как тело Хёнджина резко напряглось. Его собственная спина моментально отозвалась ответным напряжением.
— Тихо, — прошипел Хёнджин так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук.
Феликс замер. Он прислушался. Сначала ничего. Потом… послышался шорох. Не похожий на шорох животного. Более тяжёлый, более… целенаправленный. И ещё. Тихий, прерывистый скрежет. Словно что-то волокли по асфальту.
Хёнджин бесшумно поднялся, подполз к слуховому окну. Феликс, забыв обо всём, сделал то же самое.
Внизу, на дороге, в наступающих сумерках, двигалась фигура. Она шла медленно, неровно, пошатываясь. Но это был не стрекун. Его движения были не такими рваными, более… осознанными. Он что-то тащил за собой по дороге — длинный, тёмный предмет, издававший тот самый скрежещущий звук.
Фигура поравнялась с кафе, остановилась и медленно повернула голову в их сторону. И тогда они увидели его лицо. Оно было бледным, землистым, с тёмными прожилками у глаз. Но самое жуткое были глаза. Они не были мутными и пустыми, как у стрекунов. Они были ясными. И абсолютно, леденяще безумными. В них горел интеллект, смешанный с нечеловеческой агрессией и голодом.
Это был не стрекун. Это был тот, о ком предупреждал Хёнджин. Тихушка.
Он стоял и смотрел прямо на их укрытие, словно чувствовал их взгляды. Потом его губы растянулись в широкой, неестественной улыбке, обнажая слишком острые, почти хищные зубы.
Он поднял руку и медленно, очень медленно, провёл пальцем по горлу. Чёткий, недвусмысленный жест.
Потом развернулся и потащил свою непонятную ношу дальше, скрываясь в сумерках.
Они ещё долго сидели у окна, не шевелясь. Воздух снова был наполнен ледяным напряжением, но теперь это был страх другого рода. Не отвращение, не стыд. А первобытный, животный ужас перед чем-то неизвестным и оттого ещё более страшным.
Первым нарушил тишину Хёнджин. Его голос прозвучал хрипло и непривычно серьёзно. —Видел? Феликс только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. —Это они. Тихушки. Они умнее. Опаснее. Они не просто жрут. Они охотятся. Для игры.
Он отполз от окна и снова лёг на одеяло, спиной к Феликсу. Но теперь его спина была не просто холодной стеной. Она была напряжённой, как тетива лука. —Спи. Теперь мне не до сна.
Феликс лёг рядом. Но тепло ушло. Его снова била дрожь, но теперь не от холода. Он смотрел в тёмный потолок, а перед глазами стояло это бледное лицо с безумными глазами и тот самый, медленный жест.
Он почувствовал, как Хёнджин резко повернулся к нему. В темноте было почти ничего не видно, но Феликс ощутил на себе его тяжёлый взгляд.
— Завтра, — произнёс Хёнджин, и его голос звучал как сталь, — мы идём на его след. Мы должны узнать, откуда он пришёл. Потому что если их тут больше, то мы уже в дерьме по самые уши.