Глава 3
Тишина в подвале была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, вязкой, как смола. Она давила на барабанные перепонки, заполняла лёгкие, не давая дышать полной грудью. Феликс сидел, поджав голые ноги, и чувствовал, как вазелин на его коже медленно остывает, превращаясь в липкую, неприятную плёнку. Стыд жёг его изнутри, едкий и обжигающий. Он украдкой смотрел на спину Хёнджина, на его неподвижные, напряжённые плечи. Тот стоял у выхода, не шевелясь, словно вкопанный, весь превратившись в слух и ожидание.
Минуты растягивались в часы. Снаружи давно стихли крики и звуки погони. Доносился лишь завывающий ветер, да изредка — тот самый, леденящий душу, отдалённый вопль стрекуна.
Хёнджин наконец пошевелился. Резко, словно отдавая самому себе какую-то команду. Он повернулся. Его лицо было каменной маской. Он не смотрел на Феликса. Его взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, и уставился в противоположный угол.
— Одевайся, — его голос был низким, сиплым и абсолютно бесцветным, лишённым каких бы то ни было интонаций. — Мы уходим.
Феликс, замирая от каждого звука, натянул свои грязные штаны. Ткань неприятно прилипла к намазанной вазелином коже. Он не посмел ничего сказать, не посмел даже извиниться. Он просто покорно встал, ожидая следующей команды.
Хёнджин, не глядя на него, выскользнул наружу. Феликс — следом, как тень.
Они шли. День сменился ночью, ночь — снова днём. Хёнджин вёл их безостановочно, почти не давая передышки. Он выбирал самые сложные, самые запутанные маршруты: канализационные коллекторы, заваленные тоннели метро, крыши полуразрушенных домов, где каждый шаг мог стать последним. Он не разговаривал. Ни слова. Если нужно было указать направление, он делал это резким движением руки или головы. Если Феликс отставал или спотыкался, он просто останавливался и ждал, не оборачиваясь, всем своим видом излучая ледяное презрение.
Это молчание было хуже любой ругани. Оно говорило громче любых слов. Оно кричало о мерзости, о брезгливости, о том, что Феликс был для него теперь не просто обузой, а чем-то оскверняющим, чем-то, что он терпел лишь потому, что иного выхода пока не видел.
К вечеру второго дня они наткнулись на небольшой заброшенный магазинчик скобяных товаров. Хёнджин жестом приказал Феликсу ждать у входа, а сам исчез внутри. Через несколько минут он вышел, держа в руках небольшой топорик и две плотные, вощёные верёвки. Он молча сунул топорик Феликсу в руки.
— Неси, — это было первое за долгое время слово, прозвучавшее как плевок.
Феликс послушно взял топор. Он был тяжёлым, холодным, рукоять натирала ладонь.
Они двинулись дальше. Голод сводил желудок Феликса судорогой, но он не смел просить еды. Хёнджин же, казалось, не нуждался ни в пище, ни в воде, ни в отдыхе. Он был машиной, запрограммированной на выживание и движение вперёд.
Ещё через несколько часов пути Хёнджин резко остановился. Они были на окраине города, где руины постепенно сменялись мёртвыми, высохшими полями и островками чахлого леса. Он прислушался, его ноздри расширились, словно учуяв что-то.
— Здесь, — бросил он коротко и, наконец, посмотрел прямо на Феликса. Взгляд был всё таким же ледяным, но теперь в нём появилась какая-то решимость, словно он принял для себя некое важное решение. — Будем ночевать. Разведи костёр. Вон там, между тех скал. — Он указал на небольшое каменное образование, напоминавшее природный грот. — Я вернусь.
И, не дожидаясь ответа, он развернулся и скрылся среди деревьев, двигаясь бесшумно, как призрак.
Феликс, ошеломлённый внезапно свалившейся на него ответственностью, несколько минут просто стоял на месте. Потом, поколебавшись, принялся за работу. Он собрал сухие ветки, щепки, обрывки коры, аккуратно сложил их в углублении между скалами. Руки дрожали от слабости и нервного напряжения. Он несколько раз пытался высечь искру из зажигалки, найденной у Чанбина, но пальцы не слушались его. Наконец, маленький огонёк зацепился за сухой мох, затрещал и начал набирать силу. Костерок был хилым, но он давал свет и хоть какое-то тепло.
Стемнело окончательно. Небо затянулось тяжёлыми, низкими тучами, сквозь которые не пробивалось ни звёзд, ни луны. Феликс сидел у огня, кутаясь в свою куртку, и прислушивался к каждому шороху. Он боялся оставаться один. Боялся стрекунов, охотников, но больше всего он боялся возвращения Хёнджина. Его молчаливого осуждения.
Прошёл, может быть, час. Внезапно из темноты возникла тень. Феликс вздрогнул, но это был Хёнджин. Он нёс на плече тушу какого-то некрупного животного — то ли большую собаку, то ли дикого козла. Шкура была уже снята, мясо ободрано от внутренностей. Он молча подошёл к костру, воткнул в землю длинную заострённую палку, насадил на неё тушу и принялся жарить, методично поворачивая её над огнём.
Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал яркими язычками пламени. Запах жареного мяса сводил Феликса с ума. Он не мог отвести глаз от сочащейся соком плоти.
Хёнджин, не глядя на него, отрезал острым ножом большой кусок с самой прожаренной части и молча протянул ему на острие клинка.
Феликс жадно потянулся, но Хёнджин резко отдернул руку. Его глаза, наконец-то, встретились с глазами Феликса. В отблесках огня они казались бездонными и абсолютно чёрными.
— Сначала поговорим, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в кожу, как игла. — То, что было в подвале… Этого больше не повторится. Никогда. Ты понял меня?
Феликс, чувствуя, как земля уходит из-под ног, молча кивнул.
— Я не… я не твой ублюдок Банчан, — продолжил Хёнджин, и его голос зазвучал с опасной, сдерживаемой яростью. — И ты не шлюха, продающая себя за банку тушёнки. Мы выживаем. И чтобы выжить, мне не нужно то дерьмо, что у тебя в голове. Мне нужно, чтобы ты слушался, не задавал вопросов и не подводил меня, как тогда с охотниками. Взамен я дам тебе еду и шанс не сдохнуть. Это единственное, что будет между нами. Ясно?
Феликс снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы позора и унижения подступили к глазам, но он сжал зубы и не дал им пролиться.
Хёнджин смотрел на него ещё несколько секунд, словно проверяя искренность его покорности. Потом, наконец, протянул ему мясо. — Ешь.
Феликс схватил кусок и впился в него зубами, стараясь заглушить внутреннюю боль физическим насыщением. Мясо было жёстким, пахло дымом и дичью, но казалось самым вкусным, что он ел в жизни.
Хёнджин отвернулся и принялся за свою порцию. Он ел быстро, функционально, не получая удовольствия, просто пополняя запасы энергии.
Когда они закончили, Хёнджин сгрёб остатки костра, затушил его, оставив лишь тлеющие угли для тепла. Ночь окутала их плотной, почти осязаемой тьмой.
— Спи, — приказал Хёнджин, устраиваясь на земле у входа в грот, спиной к Феликсу, закрывая собой выход. — Я буду стоять на первом часу. Потом ты.
Феликс свернулся калачиком на холодной земле, подложив под голову руку. Он был измотан до предела, но сон не шёл. Перед глазами стояло каменное лицо Хёнджина, звучали его слова. «Это единственное, что будет между нами».
Он лежал и слушал его ровное, глубокое дыхание. Слушал, как где-то далеко кричит ночная птица, как ветер шелестит сухой травой. Он чувствовал себя абсолютно одиноким, потерянным в этом бескрайнем, безжалостном мире. Он был с кем-то, но был один. Это было хуже, чем быть одному по-настоящему.
Он не знал, сколько прошло времени, когда Хёнджин бесшумно поднялся и тронул его за плечо. —Твоя очередь, — он прошёл и лёг на его место, спиной к нему, демонстративно закрывая глаза.
Феликс встал. Ноги были ватными, веки слипались. Он подошёл к выходу из грота и сел на камень, на который до этого сел Хёнджин. Он ещё хранил его тепло.
Он смотрел в непроглядную тьму, вглядываясь в очертания мёртвых деревьев, стараясь не пропустить ни одного движения. В ушах стояла тишина, прерываемая лишь мерным дыханием спящего за спиной Хёнджина. Оно было таким же ровным и бесстрастным, как и он сам.
И в этой тишине, под аккомпанемент этого дыхания, Феликс впервые позволил себе тихо, бесшумно заплакать. Слёзы текли по его грязным щекам, не издавая ни звука. Он плакал от стыда, от страха, от одиночества. Он плакал по тому, чего у него никогда не было, и по тому, чего он лишился навсегда.
А за его спиной Хёнджин лежал с закрытыми глазами. И его пальцы медленно, почти незаметно сжимались в кулаки, так что костяшки белели в темноте. Он не спал. Он просто смотрел в свою собственную тьму, и в его глазах, невидящих и обращённых внутрь себя, бушевала та же самая, беззвучная буря.