Глава 2
Они двигались в гнетущей тишине, разбавленной лишь скрипом подошв по щебню и тяжёлым, ровным дыханием Хёнджина. Феликс шёл следом, чувствуя себя привязанным щенком. Стыд за ту сцену в супермаркете пожирал его изнутри, смешиваясь с животным страхом перед этим молчаливым, опасным спутником и с тупой надеждой на то, что он всё же выживет.
Хёнджин не оглядывался. Он шёл с уверенностью человека, знающего каждый закоулок этого мёртвого города. Его движения были экономны и точны. Он резко поднимал руку, заставляя Феликса замирать на месте, прислушивался к малейшему шороху, а затем, не оборачиваясь, движением головы указывал направление. Они обходили открытые пространства, пробирались через полуразрушенные подвалы и задние дворы.
— Держись подальше от улиц, где витрины, — внезапно прорычал Хёнджин, не оборачиваясь. Его голос грубым скребком прошёлся по напряжённой тишине. — Стрекуны любят свои отражения. Могут часами стоять, пялятся. И сгружаются там стаями.
Феликс только кивнул, хотя Хёнджин этого увидеть не мог.
— А… а кроме них есть ещё? — робко спросил он, почти шёпотом.
Хёнджин на секунду замедлил шаг. —Есть. Тихушки. Не издают ни звука. Подкрадываются сзади. Если услышишь, как что-то шуршит, а ветра нет — беги. Не оглядывайся.
Они вышли на какую-то небольшую площадь. В центре ржавел каркас фонтана, заваленный костями и мусором. Хёнджин резко оттянул Феликса за собой в узкую щель между двумя зданиями.
— Стоять, — его голос стал тихим и острым, как лезвие.
Из-за угла напротив послышались голоса. Грубые, развязные. И смех. Человеческий смех. Феликсу стало не по себе — в этом месте он звучал куда страшнее, чем вой стрекунов.
Хёнджин прильнул к стене, выглядывая одним глазом. Его лицо стало каменным. —Охотники, — выдохнул он с таким отвращением, что у Феликса похолодело внутри. — Хуже любой нежити.
Из-за угла вышла группа из четырёх человек. Они были грубо одеты, вооружены самодельными дубинками с гвоздями и одним дробовиком. Их лица были испачканы, а глаза блестели жестокостью разбуженных хищников. Они что-то тащили за собой на верёвке. Это была худая, почти скелетообразная женщина. Она шла, спотыкаясь, взгляд пустой и потухший.
— Тащи её в лагерь к Банчану, — сказал один, тот, что с дробовиком, видимо, главарь. — Скажем, это подарок. Лишние руки никогда не помешают.
Услышав имя, Феликс непроизвольно дёрнулся, и его нога задела ржавую банку. Звенящий звук покатился по мостовой.
Всё произошло мгновенно. Глаза охотников уставились в их укрытие. —Кто тут? — рявкнул главарь, поднимая дробовик. — Выходи, а то стрелять будем!
Хёнджин сжал зубы. Он метнул на Феликса взгляд, полный ярости и презрения, но было уже поздно. Они в ловушке.
— Выходим, — тихо прошипел Хёнджин Феликсу. — Руки за голову. Молчи и делай, что говорю.
Они вышли из укрытия с поднятыми руками. Охотники сразу окружили их, тыча стволом дробовика в грудь Хёнджина.
— Ну, ну, какие гости, — ухмыльнулся главарь. — Откуда такие чистенькие? Из какого лагеря?
— Мы одни, — голос Хёнджина был спокоен и холоден.
— Одни? — охотник засмеялся. — Тогда вам повезло. Вы теперь с нами. Обыскать их.
К ним подошли двое других, начали грубо ощупывать. Рюкзак с медикаментами был мгновенно отобран. —О, Джисон, глянь, что у нас тут! — один из них, долговязый и тощий, с торжеством потряс добычей. —Молодец, Минхо, — кивнул главарь — Джисон. — Банчан за такое наградит.
Их руки скрутили за спину колючей проволокой. Феликс застонал от боли, острые зазубрины впивались в запястья. Хёнджин даже не дрогнул. Его глаза бесстрастно оценивали каждого из охотников, запоминая лица, оружие, расстановку сил.
Их повели через город, тыкая в спину прикладом. Феликс шёл, почти не видя дороги от страха. Банчан. Он сбежал от него всего несколько дней назад. И теперь его волокут обратно. Мысль об этом была невыносима.
Лагерь охотников располагался в полуразрушенном цеху какого-то завода. Внутри пахло дымом, гнилым мясом и немытыми телами. У стены на корточках сидели несколько оборванных, запуганных людей — рабы. С ними обращались как со скотом.
Их втолкнули внутрь и заставили сесть на цементный пол у дальней стены. Джисон и Минхо ушли куда-то, оставив охранять третьего — коренастого парня с жестоким лицом по имени Чанбин. Он расхаживал перед ними, пощёлкивая затвором своего пистолета.
— Сидите смирно, мразь, — бурчал он. — Скоро за вами придут.
Хёнджин сидел, поджав ноги, его взгляд был прикован к Чанбину. Казалось, он даже не дышит. Феликс же трясся мелкой дрожью, слыша, как где-то в глубине цеха смеются и чокаются бутылками.
Прошло, может быть, полчаса. Внезапно Хёнджин пошевелился. Он наклонился к Феликсу так, что его губы почти коснулись уха. Дыхание было горячим, а слова — чёткими и быстрыми.
— Слушай меня, идиот. Когда я начну, ложись на пол и не двигайся. Не дыши. Понял?
Феликс, не понимая, испуганно кивнул.
Хёнджин откашлялся. Сначала тихо, потом всё громче. Его тело содрогнулось в конвульсиях. Он склонился вперед, уткнувшись лицом в колени. Плечи дёргались. Раздался звук рвоты — отвратительный, влажный, знакомый до тошноты каждому, кто слышал, как срываются стрекуны.
Чанбин обернулся и нахмурился. —Эй, ты, чего развёлся?
Хёнджин поднял голову. Его лицо было искажено гримасой. Глаза закатились так, что были видны только белки. Изо рта стекала слюна, смешанная с чем-то тёмным. Он издал низкий, булькающий стон, точно такой, какой издавали стрекуны, когда чуяли добычу.
—Что за фигня? — пробормотал Чанбин, неуверенно поднимая пистолет.
Хёнджин, не переставая стонать и булькать, начал подниматься. Его движения были резкими, неестественными, точно такими, как у заражённых. Он пошатнулся в сторону охранника.
— Стоять! Я стрелять буду! — закричал Чанбин, но в его голосе слышалась паника. Все знали — если рядом стрекун, значит, где-то целая стая. А зараза передаётся с каплей слюны или крови.
Феликс, помня слова Хёнджина, рухнул на пол, притворившись мёртвым, затая дыхание.
Хёнджин сделал ещё шаг, его пальцы скрючились, как когти. Он завыл, протяжно и жутко.
Чанбин, совсем растерявшись, отступил на шаг назад и на секунду опустил пистолет.
Этой секунды хватило. Играющая тварь исчезла. Вместо неё возник идеальный хищник. Хёнджин молниеносно рванулся вперёд. Раздался резкий, сухой хруст — удар ребром ладони по горлу. Чанбин захрипел, глаза вылезли из орбит. Пистолет выпал из его ослабевших пальцев. Хёнджин подхватил его, не дав упасть на пол, и тут же, одним точным движением, вогнал лезвие своего ножа под основание черепа охранника. Всё заняло не больше трёх секунд.
Он обернулся. Его лицо снова было холодным и собранным. Он перерезал проволоку на руках Феликса. —Вставай. Быстро.
Он обыскал тело Чанбина, забрал пистолет, патроны, заткнул нож за пояс и, пригнувшись, рванул к выходу. Феликс, едва перебирая ватными ногами, поплёз за ним.
Они выскользнули из цеха и метнулись в ближайший переулок. Сзади уже поднимался тревожный гул — их побег обнаружили.
— За мной! — прошипел Хёнджин и свернул в первую же открытую дверь.
Внутри было темно и пахло химикатами. Лучи света из выбитых окон выхватывали ряды кресел, зеркала, потрёпанные каталоги с причёсками. Это был старый парикмахерский салон.
Хёнджин начал лихорадочно обыскивать шкафчики, раскидывая инструменты и баночки. —Ищешь что-то? — испуганно прошептал Феликс, прислушиваясь к нарастающему шуму погони снаружи.
— Вазелин. Перевязка. Йод. Всё, что горит и может гореть, — отрывисто бросил Хёнджин, выкидывая пачку презервативов и пустые флаконы.
Феликс, чтобы хоть как-то помочь, начал шарить по нижним полкам. И его пальцы наткнулись на холодное стекло. Он вытащил большую, почти полную банку вазелина. —Вот! — он протянул её Хёнджину.
Тот выхватил банку, сунул в карман, затем собрал в кучу тряпки, бумаги, бутылки с остатками жидкостей. —Отойди к выходу.
Он высек искру с помощью зажигалки, найденной у Чанбина, и поджёг импровизированный костёр. Пламя с треском занялось, быстро набирая силу. —Это их задержит. Бежим!
Они выскочили через чёрный ход в узкий, заваленный мусором дворик. Огненная стена позади них уже поднималась к потолку, и вскоре раздались первые крики и выстрелы — охотники наткнулись на пожар.
Они бежали, не разбирая дороги, пока не рухнули в каком-то тёмном, сыром подвале, далеко от того места. Дыхание рвалось из груди хрипами. Снаружи доносились лишь отдалённые, приглушённые звуки хаоса.
Феликс сидел, обхватив колени, и трясся. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и дикую усталость. Он смотрел на Хёнджина, который, откинувшись на стену, с закрытыми глазами ровно дышал, приводя себя в порядок. Он спас их. Снова.
— Спасибо, — выдохнул Феликс, и его голос прозвучал сипло и несмело.
Хёнджин не открыл глаз. —Это ты нашёл вазелин. Так что квиты.
Он помолчал, а потом его взгляд упал на Феликса, на его грязные, порванные штаны. —Надо привести себя в порядок. Грязь — зараза. Сними штаны.
Феликс, покраснев, попытался было возразить, но встретив холодный, не терпящий возражений взгляд, послушно расстегнул ширинку и стянул одежду. Он сидел на холодном полу, поджав голые ноги, стараясь прикрыться руками. Его бёдра и пах были в грязи, царапинах и засохших пятнах.
Хёнджин вздохнул, достал банку с вазелином и свою флягу с водой. —Дай сюда. Надо обработать.
Он смочил тряпку и грубо, без церемоний, начал оттирать грязь с внутренней стороны бёдер Феликса. Его прикосновения были быстрыми, деловыми, как врача, но Феликс всё равно сгорал от стыда. Его кожа под пальцами Хёнджина покрывалась мурашками.
Внезапно Хёнджин остановился. Его пальцы замерли на лобке Феликса. —Что это? — спросил он, и в его голосе впервые появилось недоумение.
Феликс, не понимая, посмотрел вниз. Его кожа в том месте была покрыта густой, тёмной щетиной, в которой застряли частички грязи и пота. —Что? — растерянно пробормотал он.
— Волосы. Зачем? — Хёнджин сморщился. — Они собирают всю грязь, вши, клопы в них заводятся. Это рассадник заразы. Идиотизм.
Феликс опустил голову. В лагере Банчана у него не было выбора. Не было ни бритвы, ни времени на такие глупости. —У меня не было… — начал он.
— Теперь есть, — Хёнджин достал свой нож. Лезвие было длинным, острым, смертоносным. Он смочил его водой из фляги. — Держись смирно.
У Феликса от страха перехватило дыхание. Он зажмурился, ожидая боли. Но Хёнджин, несмотря на всю свою грубость, действовал удивительно аккуратно. Твёрдой рукой он натянул кожу и быстрыми, точными движениями стал сбривать грубые волосы. Лезвие со скребущим звуком скользило по коже, оставляя за собой чистые, бледные полосы. Феликс непроизвольно вздрогнул, когда холодный металл прошёлся по особенно нежному месту.
Хёнджин работал молча, сосредоточенно. Он сбрил всё, не оставив ни единого волоска, обнажив гладкую, уязвимую кожу. Потом вытер остатки влаги и густо намазал очищенное место вазелином. Жирная, скользкая прохлада заставила Феликса вздрогнуть ещё раз.
И тут он понял. Понял по учащённому, ставшему чуть грубее дыханию Хёнджина, по тому, как задержалась его рука, по напряжению, которое вдруг возникло в тесном пространстве подвала. Он посмотрел вниз. В брюках Хёнджина чётко обозначилась большая, твёрдая выпуклость.
Инстинкт, выдрессированный месяцами в лагере, сработал быстрее мысли. Желание угодить, отблагодарить, подчиниться силе. Прежде чем он сам осознал, что делает, его пальцы уже потянулись к ширинке Хёнджина.
Тот резко дёрнулся назад, его глаза сузились. —Что ты делаешь?
— Я… я могу, — прошептал Феликс, его собственные пальцы дрожали. — В лагере… я умею. Чтобы отблагодарить.
Хёнджин замер. В его глазах бушевала внутренняя буря. Отвращение? Любопытство? Просто животное возбуждение? Он не оттолкнул Феликса.
Феликс, восприняв молчание как согласие, дрожащими руками расстегнул пуговицу, спустил молнию. Он высвободил член Хёнджина. Тот был большим, твёрдым и горячим, с набухшими венами. Пахло кожей, потом, мужчиной.
Феликс наклонился и взял его в рот.
Хёнджин резко вдохнул, его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд. Феликс действовал робко, но умело, как его учили. Он водил губами по длинному стволу, ласкал головку языком, стараясь угодить, стараясь, чтобы это не закончилось слишком быстро.
Хёнджин не издавал ни звука. Он сидел, откинув голову на стену, его глаза были закрыты, а челюсти сжаты так, что выступили бугры. Его пальцы впились в колени, но он не трогал Феликса, не направлял его, не поощрял. Просто терпел. Принимал.
Феликс чувствовал, как тело над ним всё сильнее напрягается, как пульсирует во рту член. Он ускорился, стараясь глубже взять его в себя, давясь, но не останавливаясь.
Раздался сдавленный стон. Хёнджин кончил ему в горло, густо, обильно. Феликс, стараясь не подавиться, сглотнул всё до капли, как его учили, и только потом, с чувством выполненного долга, отпустил его, облизывая губы.
Он поднял глаза, ожидая… чего? Одобрения? Благодарности?
Хёнджин медленно открыл глаза. В них не было ни удовольствия, ни благодарности. Там была только ледяная, всепоглощающая ненависть. И отвращение. Но не к Феликсу. К самому себе.
Молча, с лицом, окаменевшим от ярости, он убрал член в штаны, застегнулся. Встал. Отвернулся. И больше не посмотрел на Феликса ни разу.
Он подошёл к выходу из подвала и уставился в щель, на улицу. Его спина была прямая и неприступная.
Тишина повисла тяжёлым, непробиваемым занавесом. Феликс сидел на холодном полу, с обнажёнными, намазанными вазелином бёдрами, и понимал, что совершил что-то непоправимое. Что-то, что разломило хрупкое равновесие между ними.
Хёнджин не заговорит с ним. Теперь никогда. Он презирал это. Презирал его. Презирал себя за свою слабость.
И эта тишина была хуже любых криков и хуже воя стрекунов снаружи.