Глава 18
С каждым днем в Сан-Франциско разносились из всех источников новости о новых пропажах, убийствах людей. Все новостные каналы боролись за свежую информацию, но в рамках их журналистского расследования свежих материалов было не больше, чем у их конкурентов. Таинственные исчезновения и смерти местных горожан не оставляли за собой и нити, по которой полиция могла бы распутать этот клубок.
Сержант Морган стоял у окна своего кабинета, наблюдая за туманной дымкой, окутывающей город. Он чувствовал, как город задыхается от страха. Каждая новая жертва добавляла груз на его плечи. Журналисты осаждали участок, требуя ответов, которых у него не было.
Морган вздохнул, отвернувшись от окна. На столе лежала папка с фотографиями жертв. В каждом лице он видел отражение страха и отчаяния, которые теперь пропитали весь город. Он чувствовал себя беспомощным, словно барахтался в густом тумане, не видя ни выхода, ни проблеска света.
В дверь постучали. Вошел детектив Дэвис, его лицо было напряженным.
— Сержант, у нас новая жертва. Найден в заброшенном доке. Обстановка та же, что и у предыдущих. И снова вырезанный знак на теле. Это серия, очевидно же. Либо орудует маньяк, либо религиозные фанатики кельтской культуры, судя по вырезанной отметине на теле.
Морган кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается. Он знал, что это только начало.
— Собирай команду. Выезжаем.
Пока они ехали к месту преступления, Морган размышлял о связи между жертвами. Они были разных возрастов, полов. Единственное, что их объединяло — это то, что они жили в Сан-Франциско и были примерно из одного слоя общества, либо имели достаточно обеспеченных родственников. Но что-то оставалось неуловимым, что-то ускользало от его взгляда. Он знал, что если они не найдут ответ быстро, город погрузится в хаос.
Местные жители с ужасом следили изо дня в день за новостями, ожидая, что в их городе скоро станет безопасно и спокойно. Сообщения в новостях становились все более тревожными. Рассказывали о новых случаях насилия, о распространении беспорядков, о том, что государственные институты не в состоянии справиться с ситуацией. Люди боялись выходить на улицу, закрывали свои дома и надеялись, что буря минует их стороной.
Каждый шорох, каждый звук заставлял вздрагивать. Слыша отдаленный вой сирены, жители с тревогой переглядывались, пытаясь понять, где именно происходит беда. Страх поселился в каждом доме, отравляя существование. Он парализовал волю и заставлял думать только о самосохранении.
Кто-то пытался уехать, покинуть этот охваченный ужасом город в надежде найти убежище в более спокойном месте. Но дороги были перегружены, а новости о беспорядках доходили и из соседних регионов. Бегство казалось не менее опасным, чем ожидание неминуемого.
Власти обещали восстановить порядок, но жители города больше не верили обещаниям. Они видели, как рушится привычный мир, как исчезает ощущение безопасности и стабильности. Оставалась лишь надежда, хрупкая и еле теплящаяся, на то, что кошмар скоро закончится.
И каждый новый день начинался с той же молитвы: чтобы сегодня обошлось, чтобы сегодня их дом миновала беда, чтобы сегодня в городе стало хоть немного спокойнее.
Так и родители Оливии Беннет начали догадываться о том, что с их дочерью, вероятно, случилась беда. Их девочка никогда не писала сообщения, она была сильно привязана к родителям и по первости, после переезда она звонила практически каждый час, рассказывая им о своих новых впечатлениях от Сан-Франциско. Теперь же последнее время она сухо отвечает лишь на сообщения, игнорируя звонки матери и отца, а ее жених Алекс Купер и вовсе будто растворился в неизвестности.
Родители Оливии начали следить за новостями Сан-Франциско с тех пор, как переехала туда их дочь. Мать Оливии, Грейс, не находила себе места. Каждый час она обновляла новостные ленты, вглядываясь в лица на фотографиях пропавших без вести, боясь увидеть там свою дочь. Отец, Джеймс, пытался сохранять спокойствие, но в его глазах плескалась та же тревога. Они перебирали в памяти последние разговоры с Оливией, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, что-то, что могло бы объяснить ее внезапную отчужденность.
Решение созрело само собой. Они должны были ехать в Сан-Франциско. Незамедлительно. Нельзя было больше сидеть сложа руки, терзаясь неизвестностью.
И лишь один единственный человек в этом городе знал обо всех преступлениях и новых жертвах от и до, потому как сам был тем самым кукловодом, дергающим за ниточки чужие судьбы и жизни.
Каждую ночь, когда город погружался в сон, он выходил на охоту. Не в поисках добычи, а для того, чтобы убедиться, что все идет по плану. Он наблюдал из теней, как его марионетки, ведомые жадностью, похотью или отчаянием, совершали задуманные им злодеяния. Он был режиссером этого мрачного театра, где декорациями служили улицы города, а актерами — его жители.
Он не испытывал ни угрызений совести, ни раскаяния. Для него это была игра, сложная шахматная партия, где фигуры — человеческие жизни, они двигались по доске, пока не оказывались в матовом положении. Он изучал их слабости, страхи и желания, и использовал эти знания, чтобы заставить их плясать под свою дудку.
В его руках судьбы этих людей были не более чем пешками. Он мог возвысить их до небес, даровать богатство и власть, а мог безжалостно бросить в пропасть, лишив всего, чем они дорожили. И все это — ради собственного развлечения, ради ощущения всевластия над чужими жизнями.
Он был невидимкой, призраком, растворенным в толпе. Его никто не подозревал, никто не замечал. Он был тем самым серым кардиналом, который дергал за ниточки из-за кулис, оставляя после себя лишь след разрушенных жизней и непостижимые тайны. Город не подозревал, что его ночной кошмар имеет имя, и что это имя может оказаться совсем рядом.
Для него весь его созданный когда-то преступный синдикат был лишь его же руками, которыми, как он считал, вершил зло или добро. Его кабинет, расположенный на самом верхнем этаже старого здания, служил ему не только рабочим местом, но и наблюдательным пунктом. Огромные окна открывали панорамный вид на город, раскинувшийся внизу как на ладони. Отсюда он мог видеть все, что происходило, словно Бог, взирающий на свой мир.
В этом кабинете он проводил долгие часы, разрабатывая свои планы, просчитывая каждый шаг, каждое последствие. Здесь, в тишине и уединении, его мысли обретали форму, а замыслы становились реальностью. Компьютер был его главным инструментом, связующим звеном с преступным миром, его окном в души марионеток.
Он был убежден, что лишь он способен видеть истинную картину мира, понимать мотивы и движущие силы людей. Он считал себя высшим существом, имеющим право вершить судьбы, наказывать и миловать. В его глазах город был всего лишь огромной шахматной доской, а его жители — фигурами, предназначенными для его игры.
Но однажды в его тщательно выстроенной системе появилась трещина. Одна из его марионеток, обезумев от страха и отчаяния, пошла против его воли. Она решила пойти своим путем, пытаясь добраться до истины. Хотела уничтожить всех, кто когда-то причинил боль ей и ее семье. Она жаждала мести и расплаты. И имя этой марионетки было Хантер Браун. Тогда то кукловод и понял, что игра зашла слишком далеко, что он рискует потерять все и ни в коем случае нельзя недооценивать его лучшего наемного убийцу.
Кукловод ощутил леденящий холодок, пробежавший по спине. Впервые за долгое время он почувствовал нечто, похожее на страх. Не за себя — за свой безупречно выстроенный мир, за систему, которая давала ему власть и контроль. Хантер Браун был его шедевром, его лучшим творением. Благодаря ему, Хантер был воспитан по всем правилам преступного синдиката, его навыки были безупречно отточены, кукловод превратил парня в машину для убийства, лишенную эмоций и сомнений. И вот теперь этот же механизм грозил разрушить все.
Он судорожно начал просчитывать варианты, как можно остановить Хантера. Переманить обратно? Практически нереально, Браун был слишком умен и упрям, а чувство мести поглотило его. Оставалось лишь одно — попытаться переиграть его в его же игру, использовать его же методы против него самого.
В голове его зароились планы, один безумнее другого. Он начал судорожно искать слабые места в защите Хантера, его связи, его союзников. Он знал, что времени у него немного, Браун не станет ждать. Кукловод понимал, что эта игра может стоить ему всего, но он не собирался сдаваться без боя.
Он поднялся, подошел к окну и посмотрел на город. Огни мерцали внизу, словно маленькие искры в огромной темноте. Кукловод улыбнулся. Эта ночь будет длинной. Игра начинается, и ставки в ней как никогда высоки. Он должен вернуть контроль над своими марионетками, иначе все его труды пойдут прахом. И Хантер Браун станет первым, кто заплатит за свою дерзость.
* * *
История с предательством Алекса закрутилась мертвой петлей вокруг шеи всех, кто состоял в преступном синдикате. Каждый из киллеров видел перед собой особую цель, которую необходимо было достичь любым путем. У каждого путь был свой, но всех их объединяло одно — собственная безопасность. Каждый из них думал в первую очередь только о себе, своей жизни и благополучии. Спенсер в этой неуемной гонке за жизнь и понятия не имел, какие времена ждут его и Хантера.
После казни, когда безжалостно стерли с лица земли Алекса Купера и Хлою Андерсон, Спенсер мечтал лишь о спокойствии, но мечтам его, по всей видимости, не суждено было сбыться. Смерть Хлои, как ему казалось, отпечаталась на всех, включая его самого. Он понимал, что девушка погибла из-за желания Хантера спасти Оливию, подменив одну на другую, но не соображал, как такой безжалостный киллер, как Хантер Браун, мог поставить под удар их собственные жизни. Спенсеру вовсе не хотелось играть с собственной судьбой, рискуя всем... и ради чего? Ради девчонки, которая не значит для него ровно ничего.
После того, как Спенсер узнал от Хантера о сообщении от их верхушки, каждая секунда стала для него параноидальной. Он прекрасно осознавал, что главарь играет с ними, что рано или поздно им придется вместе с Хантером отвечать за все. Спенсер чувствовал, как внутри нарастает паника. Он привык к риску, к адреналину, но чтобы вот так — вслепую, не понимая, что ждет его за следующим поворотом — это было уже слишком.
Тревога грызла Спенсера изнутри, словно голодный зверь. Он чувствовал себя пешкой в чужой игре. Он всегда гордился своей способностью контролировать ситуацию, но сейчас контроль ускользал сквозь пальцы, как вода. Хантер, его напарник, казался невозмутимым, словно каменная глыба, но Спенсер чувствовал его скрытое напряжение.
Спенсер задумчиво смотрел в окно, наблюдая, как ветер срывает листья с деревьев. Картина за окном казалась отражением его души — такой же опустошенной и потерянной. Он понимал, что спокойствие, о котором он так мечтал, теперь недостижимая роскошь. Тяжелые мысли о предательстве Алекса и смерти Хлои плотным комом засели в голове. Вина, смешанная со страхом, отравляла каждый его вздох.
Хантер, как всегда, хранил молчание, но Спенсер чувствовал, что и он напряжен. Этот неуязвимый киллер, казалось, впервые за долгое время испытывал сомнения. Спенсер помнил их совместные операции, когда они хладнокровно устраняли цели, не задумываясь о последствиях. Но теперь все изменилось. Игра стала слишком опасной, а ставки — непомерно высокими.
* * *
Хантер, сидя за рулем своего автомобиля, молча наблюдал за множеством машин, проезжающих по мосту «Золотые ворота». Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки алого и багряного. Он чувствовал, как усталость наваливается на него тяжким грузом. Не физическая, скорее душевная. Последнее время для него выдалось особенно тяжело, словно сама жизнь испытывала его на прочность.
Он не знал, как относиться к тому, что Оливия теперь знает о его личной трагедии. Он не хотел подпускать эту девушку близко к своей душе. Убийство родителей и сестры стала когда-то для Хантера самый настоящим испытанием. Не было ни одного дня, чтобы он не думал о своей семье, не вспоминал свое когда-то счастливое детство. Он день ото для благодарил про себя Итана за то, что в его жизни был и есть человек, который искренне его любит и заботится о нем.
Но Оливия. В ней было что-то такое... неуловимое, магнетическое. Ее взгляд, полный сочувствия и понимания, проникал сквозь броню, которую Хантер так тщательно выстраивал вокруг себя. Он боялся этого взгляда, боялся, что он обнажит его уязвимость, вытащит на свет все то, что он так старательно прятал в глубине души.
И в то же время, Хантер чувствовал, что нуждается в этом взгляде. В сочувствии, в понимании, в простой человеческой поддержке. Он устал от одиночества, от постоянной борьбы с самим собой. Ему хотелось поделиться своим горем, но страх быть отвергнутым, непонятым, преследовал его.
Он видел в глазах Оливии не только сочувствие, но и искреннее желание помочь. Она не жалела его, она просто хотела быть рядом. И это пугало Хантера больше всего. Жалость можно игнорировать, от нее можно отгородиться. Но как отгородиться от искреннего участия? Как устоять перед желанием довериться человеку, который, кажется, действительно хочет понять?
Он припарковался на смотровой площадке, выключил двигатель и откинулся на спинку сиденья. Ветер с залива проникал сквозь слегка приоткрытое окно, принося с собой соленый запах моря. Хантер закрыл глаза, пытаясь унять пульсирующую головную боль. Оливия... она пробудила в нем что-то, что он давно похоронил под толстым слоем безразличия и цинизма. Она напомнила ему, что он еще жив, что способен чувствовать, доверять. И это пугало его больше всего.
Он боялся снова потерять, боялся привязаться к кому-то и снова пережить эту невыносимую боль. Он привык жить в своей скорлупе, в своем маленьком мире, где есть только он и его воспоминания. Итан был исключением, но их связь была иной — проверенной временем, он был ему как родной отец.
Хантер открыл глаза и посмотрел на мост. Его огромные красные опоры казались вечными, непоколебимыми. Он завидовал им. Он тоже хотел быть таким — сильным, стойким, не подверженным влиянию внешних обстоятельств. Но он был всего лишь человеком, с его слабостями, страхами и душевными ранами.
Хантер понимал, что ему нужно принять решение. Либо он и дальше будет жить в своем панцире, в одиночестве и боли, либо откроется Оливии и позволит ей войти в свою жизнь. Выбор был сложным, но он знал, что рано или поздно ему придется его сделать. И от этого выбора зависело его будущее. Будет ли это будущее наполнено надеждой и светом, или останется мрачным и беспросветным, как и настоящее?