Глава 19
POV Оливия :
Когда за Хантером в очередной раз захлопнулась дверь, дом будто выдохнул — тихо, тяжело, сбрасывая с себя его липкую тень. Тишина разлилась по всем комнатам, по трещинам в стенах, по половицам, которые помнили слишком многое. Я осталась одна в этой глухой коробке из забытых временем углов, осевшей пыли и сырого, как ноябрьский туман, запаха, впитавшегося в каждую древесную жилку. Свобода... казалось бы...
Я не ожидала увидеть в глазах своего мучителя огромную боль. Я вовсе бы не стала лезть в его покалеченную душу и теребить старые раны, но я была вынуждена копаться в чужом белье, чтобы найти хоть какие-то ответы на свои вопросы. Как итог, газетные заголовки с информацией о пропаже семьи Браун, признание Хантера в том, что он был членом пропавшей семьи, и вовсе запутали меня пуще прежнего.
Заголовки кричали о нераскрытом деле, о семье, разрушенной горем, о полиции, бессильной перед мрачной тайной. Брауны... их фотографии, некогда улыбающиеся с пожелтевших газетных страниц, теперь преследовали меня в каждом углу этого дома. Хантер, член этой семьи... как это возможно? Знала ли я его вообще? Как у такого монстра, насильника, похитителя, бессердечного убийцы может быть настолько ранимая душа? Его прошлое... Он ведь был совсем малыш, когда с его семьей случилась катастрофа.
Но все мои открытия не принесли облегчения, а только усилили хаос в голове. Теперь я вижу в Хантере не только чудовище, но и сломленного ребенка, навсегда застрявшего в кошмаре. Его боль, отпечатавшаяся в каждом жесте, в каждом взгляде, преследует теперь меня так же, как и те газетные вырезки. Я не могу понять, как все это укладывается в одном человеке. Как он может быть жертвой и палачом одновременно?
Звуки, тени, запахи — все говорит о том, что здесь произошло нечто ужасное. И я, словно магнит, притягиваю к себе эту тьму, пытаясь разгадать ее секрет. Но чем глубже я копаю, тем больше понимаю, что правда может оказаться слишком страшной, чтобы с ней жить.
Сейчас я задаю себе вопросы, на которые уже не хочу знать ответы. Что стало с семьей Браун? Что случилось с Хантером будучи ребенком? Почему он стал таким? Страх парализует, но любопытство сильнее меня. Мне нужно докопаться до истины, даже если она окажется моей погибелью.
В глубине души я надеюсь, что смогу не только разгадать тайну Хантера, но и помочь ему освободиться от груза прошлого. Ведь только это может помочь мне самой выбраться из ада, поможет обрести свободу. Возможно, это наивно, возможно, безумно. Но я верю, что даже в самом черном сердце может найтись место для света, для надежды на искупление. А может быть, я просто тешу себя иллюзиями, чтобы не сойти с ума от ужаса, который окружает меня со всех сторон.
Неизвестность, хищная и бесформенная, кажется страшнее тюремных стен. Я стою посреди узкого коридора, сжимая пакет с едой, тот, что он бросил мне, будто пытаясь прикрыть жестокость дешевым жестом заботы. Пакет тянет руки вниз, пальцы ноют от напряжения, но странное, почти болезненное тепло распространяется в груди от одной только мысли, что там внутри еда. Еда для меня, для той, чью жизнь он внезапно решил спасти от казни.
Втягиваю воздух глубоко, будто собирая силу по крупицам. Если мне, действительно, предстоит какое-то время жить здесь, среди этого запущенного, забывшего свое прошлое дома, значит, я должна хотя бы попробовать его приручить. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха, от случайного скрипа, от собственного дыхания в ночной тишине.
Добравшись до кухни, я останавливаюсь на пороге, словно перед поредевшим фронтом. Она встречает меня мускусным, затхлым духом старой пыли и каким-то прелым, мертвенно-сладким запахом, будто когда-то здесь пролили молоко, забыли вытереть, а время позволило этому пятну обрести собственную биографию.
Стол сейчас похож на полигон забытых вещей: пустые жестянки, ржавые ложки, обглоданный временем нож, и тряпка, засохшая до состояния корки, внутри которой вполне могла прятаться паутина. Беру ее двумя пальцами, аккуратно, почти брезгливо, как радиоактивный экспонат, и отправляю в мусорный мешок, чувствуя, как помещение будто полноценно вздыхает от первого прикосновения к порядку. Я ожидала, что запахи вызовут у меня приступ тошноты, но вместо этого внезапно включается другой режим. Не «выживание», а скорее — «позволь телу работать, пока голова учится дышать».
Так я и делаю. Банки — в сторону. Посуду — в раковину. Ножи — подальше, чтобы холодный металл не цеплял случайно кожу. Протираю стол влажной тряпкой, наблюдая, как из-под слоя пыли медленно проступает что-то, что когда-то наверняка называлось мебелью. Темное дерево, тяжелое, но благородное. В нем чувствуется какая-то упрямая память, словно стол еще помнит руки, которые ставили на него тарелки, или разговоры, что когда-то звучали над ним. Я непроизвольно улыбаюсь от этой мысли...
Открываю верхний шкафчик и едва не подпрыгиваю, когда на меня с шелестом падают пачки старых круп. Они уже давно вспухли от сырости, надулись, как мертвые тела, которых слишком долго не трогали. Вскрикиваю, но тут же стискиваю зубы и ловлю себя за инстинкт. Страх уже не парализует, он становился задачей. Очередным пунктом уборки.
— Отлично, — бормочу про себя я, — Просто чудесно.
Сгребаю весь мусор в мешок, чувствуя, как под пальцами хрустит старость этого дома, затем тщательно протираю шкафчик внутри, будто стираю с него прошлое. Лишь один угол оказывается пригодным, там спряталась железная банка, удивительно целая, без единого пятна ржавчины. Беру ее, встряхивая и слышу, как внутри что-то глухо перекатывается. Кофе? Крупа? Кто знает...
Хантер, конечно, не счел нужным объяснять, что оставляет со мной в доме.
Когда кухня становится хотя бы отдаленно напоминать пространство, где можно существовать, я, наконец, разворачиваю пакет из универмага, который он принес. Внутри лежит хлеб для тостов, масло, сыр, буженина, томаты, яблоки, пачка макарон и маленькая плитка шоколада — такая, что сама прыгает в корзину на кассе, будто случайный каприз. К моему удивлению, Хантер купил мне и средства для гигиены, вот уж о чем я мечтала в последнюю очередь.
Смотрю на все это, а внутри поднимается странная, режущая волна: смесь благодарности и ненависти, горячая и холодная одновременно.
Он спас меня, но держит здесь. Он принес еду, но он, причина всех моих кошмаров. Эти «но» прорастают в груди, как сорняки. Я вздыхаю и начинаю раскладывать продукты на очищенной полке аккуратно, будто порядок на кухне может хоть на мгновение дать порядок в голове. Чтобы согреться и занять руки, я решаюсь приготовить что-то простое. Нахожу старую кастрюлю — тяжелую, тусклую, с облезшими ручками и мою ее так тщательно, что кожа на пальцах краснеет. Наливаю воду из пластиковых бутылок, оставленных Хантером, и высыпаю макароны.
Пока вода нагревается, слушаю собственное дыхание, ровное, но дрожащее, будто где-то у глубины легких сидит маленькое трусливое животное. Дом потрескивает, как старый корабль, наблюдая за каждым моим движением. Я то и дело бросаю взгляды на окно, будто в любой момент из темноты может возникнуть силуэт.
—Ты в безопасности, — сказал он. Но я не верю его словам. Безопасность — это не стены. Это люди. А Хантер... он является воплощением всего, чему нельзя доверять.
Макароны сварились слишком быстро. Я добавляю нарезанную буженину, обжаренные томаты в масле, сыр, чувствуя как мой желудок скручивает тугим узлом от голода. Паста получилась простой, на скорую руку, но теплой, почти домашней. Я впервые за долгие дни ем не всухомятку, не жадно, не оглядываясь через плечо и не ожидая, что в любой момент хлопнет железная дверь камеры. Я медленно прожевываю пищу и смотрю на чистую кухню. Все это отдаленно напоминает мне о частичке нормальной жизни, которую я нашла посреди своих кошмаров.
Придвигаю тарелку ближе, стараясь не думать о том, сколько еще дней мне предстоит провести здесь, в этом доме-западне. Каждый кусок проглатываю с благодарностью, как будто это последний шанс почувствовать себя живой.
После еды я берусь за уборку в других комнатах, словно дом сам приглашает меня раскрыть его тайники. Мне нужно отвлечь свои мысли, иначе я просто сойду с ума. Каждая дверь открывается с легким стоном, за каждой из них прячется слои чужой жизни, давно осевшей пылью. Старые журналы с пожелтевшими страницами, пыльные мужские рубашки, которые хранят запах сырости и времени, коробки с инструментами, где ключи и отвертки лежат хаотично, словно их бросили в спешке. В одной из комнат в центре стоит кресло, потерявшее одну ножку, перекошенное, как пьянчужка. Рядом небрежно валяются часы без стрелок, выброшенные, как если бы время здесь давно сдалось.
Поднимаю каждую вещь с осторожностью, будто они могут рассыпаться от прикосновения, или чего хуже — ожить, выпуская наружу чьи-то забытые воспоминания. Но постепенно дом перестает казаться мне враждебным. Пыль с легкостью поддается тряпке, уходя тонкими облаками. Старые вещи находят свое место в коробках. И вместе с этим, шаг за шагом, я ощущаю, как внутри меня вырисовываются собственные очертания будто, очищая чужие стены, я потихоньку восстанавливаю и себя. Вернее, ту, кем я могла бы быть, если бы не те комнаты тюрьмы, что привели меня сюда.
Дом, который я очищаю, каждый угол, который возвращаю к порядку, принадлежит мне, хотя бы сейчас. А значит, хоть что-то уже мое. Время течет иначе. Пока я складывала по коробкам остатки старых вещей, протирала трещины между досками пола, вытирала паутину — оно казалось вязким, тягучим, как густой сироп, медленно стекающий по больному горлу. Дом стал тише, светлее и... почти жилым.
На остатке сил смываю под душем грязь с тела. Вода обжигает кожу, но мне все равно. Молюсь, что мне так сильно повезло с горячей водой. Как мало нужно для счастья... Нужно смыть этот липкий, вездесущий слой, осевший на мне за последние дни. Грязь пахнет потом, страхом и еще чем-то неуловимо металлическим.
Выхожу из душа, закутавшись в старое махровое полотенце, которое нашла в шкафу. Оно жесткое и пахнет нафталином, но сейчас это не имеет значения. Ощущение чистоты — редкая роскошь в этом месте. Смотрю в мутное зеркало в ванной. В отражении вижу бледное лицо с темными кругами под глазами, но в глазах — проблеск решимости.
И вдруг... слышу, как снаружи разрывает тишину рев мотора. Все внутри меня обрывается. Стою у окна, глазами всматриваясь в ночь, где фары режут дворовую темноту острыми клиньями света. Машина Хантера с трудом пробирается по ухабам — тяжелая, неровная, как шаги пьяного, который старается казаться трезвым. Вдруг дверь открывается так громко, будто в доме прогремел выстрел. Я вздрагиваю и отскакиваю от окна.
Шаги. Тяжелые. Нерешительные.
Двери комнат открываются резкими толчками, будто сам дом сторонится, не желая впускать его. И тут в проеме возникает Хантер.
Лицо его искажено, глаза налиты кровью и усталостью, но больше пьяной жестокостью. В руке он сжимает бутылку, наполовину пустую. Он смотрит на меня мутными глазами, будто не видит, а сквозь. Бутылка в его руке мелко дрожит, расплескивая остатки мутной жидкости на пол. В комнате повисает тяжелый запах алкоголя и опасности. Он медленно оглядывается по сторонам, будто в доме кроме меня есть еще кто-то. На мгновение наступает тишина. Только его неровное дыхание рвет пространство на куски. Затем я слышу резкий выдох:
— Что... это за хрень?
Его взгляд мечется от вычищенной кухни к аккуратно сложенным коробкам, далее на коврик, который я вытряхивала на улице. Словно каждая капля порядка в этом доме служит ему оскорблением.
Я прижимаюсь к стене, сердце бешено стучит, пальцы дрожат. Но страх уже не парализует, он кипит под кожей, смешиваясь с другой энергией. Он не замечает меня сразу или делал вид. Когда же наши взгляды пересекаются, он хитро щурится, и этот прищур выглядит по-звериному устрашающе.
— Ты решила... — он качается в сторону, уперев руку в стену, — ...что можешь тут что-то менять, Оливия?
Шаг. Еще шаг. Тень Хантера растягивается по коридору, превращаясь в огромную удушающую, — Я тебе дом дал, — рычит он, — Я тебя спас. А ты... ты тут хозяйничаешь?
Я сглатываю.
— Я... я просто прибралась. Здесь было... грязно.
Он смеются. Глухо. Пьяно. Невесело.
— Грязно? — вторит моим словам, — Так это теперь твоя проблема? Это теперь ты решаешь, что грязно, где грязно?
Следующий шаг он совершает мгновенно, хватая меня за запястье. Резко. Пальцы вонзаются в кожу мертвой хваткой. Запах алкоголя бьет в лицо, обжигая его.
— Ты что, забыла, как в тюрьме было, да? — шипит он ядом, — Забыла, что я могу...
Его слова — ледяной душ. Воспоминания вспыхивают перед глазами — камера, решетка, холод, голод, унижение. Все то, от чего он меня «спас». Да, спас, но взамен на что? На этот дом? На рабскую покорность?
Я вырываю руку. Его хватка ослабевает от неожиданности. Бутылка выпадает из его руки, разбиваясь вдребезги. Осколки разлетаются по полу, как маленькие зеркала, отражающие искаженную картину нашей жизни.
Он наступает на осколки, приближаясь ко мне со всем близко. Его рука вдруг резко скользит к шее и это движение, знакомое и обжигающее, вызывает в теле автоматическую дрожь. Он наклоняется ближе, смотря в мои глаза не с заботой, а с властью. Пьяной, непредсказуемой властью. И тут что-то внутри меня самой разбивается на части.
Не страх — страх был всегда. Но ядовитая злость. Горькая, ледяная, горящая. На него. На весь мир. На то, что я дышу сквозь трещину, потому что он считает себя богом. Резко толкаю его, что есть мочи, локтем в грудь. Не сильно. Но достаточно. Его пьяное тело отшатывается, плечом ударяясь о стену.
В моменте его замешательства, я нахожу в себе силы отступить, держась от него на расстоянии, словно от заразной болезни. Каждый мой вдох — это вызов, каждое движение — протест. Я вижу в его глазах тень растерянности, быстро сменяющуюся привычной злобой.
— Ты... — глаза его расширяются, он моргает несколько раз, будто не веря, — Ты на меня руку подняла?
— Ты пьян. Ты... — я сжимаю ладони на груди, пытаясь удержать дыхание, — Ты душил меня только что...
Он хмыкает, а голос его дрожит. Слова звучат неуверенно, почти беззвучно:
— А раньше ты не жаловалась...
Рукой он проводит по лицу. Долго. Медленно. И когда глаза его открываются вновь, в них нет былой ярости. Нет злости. Только опустошенность. Страх все еще здесь, но он будто приглушен волной ненависти. Я вижу себя в отражении осколков на полу — искаженную, сломленную, но еще живую. И в этой картине есть нечто, что заставляет меня двигаться дальше. Не подчиняться.
Он делает шаг вперед, но я останавливаю его взглядом. Впервые не отвожу глаза. Впервые вижу в его зрачках не только отражение своей слабости, но и тень его собственного страха. Он боится потерять власть надо мной. Он боится увидеть во мне равного.
Хантер присаживается на пол, опираясь спиной к двери, словно ноги отказываются держать его, а голова и вовсе устало опускается на колени. И впервые в комнате повисает странное молчание, больше не угроза, а пустота.
— Зачем ты залезла в подвал? — говорит он глухо, не поднимая глаз, — Ты все видела... все знаешь...
Слова его звучат так, будто внутри него взрывается целая вселенная, темная и тяжелая. Я осторожно присаживаюсь напротив, держась на безопасном расстоянии. Дом замирает, словно прислушивается к каждому вздоху.
— Я знаю только часть, — говорю мягко, — Я не хотела причинять тебе боль, несмотря на то, что имею на это полное право. Но я не знала, что все так обернется... И до сих пор ничего не понимаю.
Тишина становится почти осязаемой, давит на плечи, заставляет сердце биться чаще. Я смотрю на Хантера, пытаясь разглядеть в его поникшей фигуре хоть намек на того человека, которого знала раньше. В подвале, среди пыльных ящиков и забытых вещей, я наткнулась на его прошлое, на тайну, о которой он так тщательно молчал. И теперь это прошлое вырвалось на свободу, разделив нашу жизнь на «до» и «после».
Он поднимает голову, и я вижу в его глазах боль. Боль, которой я никогда раньше не замечала. Боль, которую он так умело скрывал за маской безразличия и силы. На мое удивление, он резко начинает заливаться смехом. Странно, пьяно, горько, будто смехом пытается вытолкнуть слезы, которые не дают ему покоя.
— Конечно, хотела. Ты хотела причинить мне боль! — он поднимает голову, глаза его блестят то ли от алкоголя, то ли от чего-то еще, — Знаешь, что смешно? Люди думают, что убийство — это когда что-то заканчивается, умирая. А для меня все только началось.
Хантер снова опускает голову, и смех постепенно стихает, переходя в некое подобие хриплого стона. Кажется, что он разваливается на части, как старая кукла, из которой высыпалась вся труха. Я не знаю, что сказать, какое слово подобрать, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Но разве это возможно после того, что я узнала?
— Что именно началось, Хантер? — тихо спрашиваю я, нарушая гнетущую тишину.
Он резко вскидывает голову, смотрит на меня безумным взглядом, в котором плещется отчаяние и злость.
— Игра! Началась настоящая игра, Оливия, где на кону стоит все. И поверь, ты в ней важная фигура, даже не подозревая об этом. Ты думала, что сможешь разгадать мою тайну? Ты только приоткрыла дверь. За ней целый лабиринт, полный лжи, предательства и смерти. И теперь ты в нем застряла.
Он потирает переносицу, вкладывая в этот жест усталость.
— Я не помню всю картину... Я так хочу вспомнить и не могу. Маму... убили первой. На моих глазах, — его голос срывается, а в глазах стоят застывшие слезы, — Отец прибежал на шум и его убили следом. Я спрятался в шкафу, но видел сквозь щель его застывший ужас в глазах. Я так сильно испугался за себя, что не мог ни заплакать, ни дышать. А потом... Они убили мою маленькую сестру. Ей было всего пять лет. Пять... Они не исчезли вовсе, Оливия. Их всех убили на моих глазах, а больше я ничего не помню. Разве только то, что просидел в шкафу, наверное, целую вечность. Время потеряло для меня всякий смысл. Страх сковал меня, не давая пошевелиться, издать хоть звук. Я боялся, что они вернутся, что они найдут меня. Помню, что вышел на улицу, не зная куда идти. Мир вокруг казался чужим, враждебным. Я был один, абсолютно один в этом огромном, равнодушном мире. А потом... Потом меня нашли. И началась другая жизнь, такая же страшная, такая же жестокая, как и та, что закончилась в тот роковой вечер.
Тишина ложится между нами, плотным, тяжелым туманом. И впервые я вижу — нет, чувствую его боль. Настоящую. Не ту, что он прячет за жестокостью. Ту, что тянется за ним цепями.
Я смотрю на него глазами полными слез, не зная, что сказать. Слова кажутся сейчас пустыми и бессмысленными перед лицом такой трагедии. Как можно утешить человека, пережившего такое? Как можно залечить раны, которые никогда не заживут? Я чувствую себя беспомощной и маленькой, словно песчинка перед бушующим океаном его горя.
— Полиция сказала, — продолжает он, глядя в одну точку на полу, — Что моя семья бесследно исчезала и нет ни одной зацепки... — его челюсть сжимается до хруста, — А потом они решили, что дело можно закрыть. «Недостаточно улик». «Нет свидетелей». — его голос становится совсем тихим, дрожащим, — Я ждал, что кто-то придет, что кто-то... возьмет ответственность. Но никто не пришел. Никто... Никто не ответил за их смерть. Мне никто не поверил, никто не признал тот факт, что мою семью безжалостно убили.
Он резко замолкает, это молчание давит сильнее любых слов, как будто каждое уже им произнесенное слово вытянуло из него последние силы. Я сижу напротив, не зная, что сказать. Только понимаю одно: его монстры жили здесь задолго до меня. Он поднимает взгляд, уставший, пьяный, злой на себя, на жизнь, на то, что вообще существует.
Я протягиваю руку и осторожно касаюсь его руки. Холодная, напряженная. Я сжимаю ее, пытаясь передать хоть немного тепла, хоть немного понимания. Он не отдергивает, но и не отвечает на мое прикосновение. Просто смотрит, не видя меня, погруженный в пучину своих воспоминаний.
— Я поклялся, — наконец, произносит он, медленно, словно каждое слово дается ему с огромным трудом, — Я поклялся найти их. Тех, кто забрал у меня все. Я поклялся, что они заплатят. Каждой каплей боли, каждой секундой страха, каждой слезой, которую я пролил.
В его глазах вспыхивает огонь. Ненависть. Ярость. Жажда мести. Это уже не тот сломленный мальчик, спрятавшийся в шкафу. Это мужчина, одержимый одной единственной целью. И я понимаю, что эта цель поглотила его целиком, не оставив места ничему другому.
— И я найду, — шепчет он, сильнее сжимая мою руку, — Я обещаю, Оливия. Я найду их, чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется сгореть в этом пламени самому.
Я молчу. Какие слова подобрать сейчас, чтобы хоть как-то достучаться до него? Чтобы остановить его от этого безумия? Я не знаю. Я просто сижу рядом и смотрю в его полные боли и отчаяния глаза, понимая, что передо мной сидит человек, потерявший все, кроме жажды возмездия. И эта жажда — единственная нить, которая удерживает его от окончательного падения в бездну.
— Не думай, — вдруг он резко обрывает наш контакт, одергивая руку, — Если ты меня толкнула, что я стал безопасным. Я не тот человек, который умеет любить, дорожить и не причинять боль.
— Я так не думаю, Хантер, — отвечаю спокойно, — Но сейчас... ты не похож на человека, который хочет причинять боль.
Он хмыкает, но это уже совсем другой звук, он звучит без прежней жестокости.
— Пьяный я хуже трезвого. Не обольщайся.
— Но ты остановился.
Он отводит взгляд.
— Потому что увидел твое лицо, — выдыхает он, — И впервые понял, что делаю.
Слова звучат смущенно, но в них слишком много честности, чтобы их можно было списать на пьяную оговорку.
Я смотрю на него, пытаясь уловить хоть намек на перемену, проблеск надежды в этой тьме. Но вижу лишь усталость и обреченность. Хочется верить, что он способен на что-то большее, чем месть, что в глубине его израненной души еще теплится уголек человечности. Но как разжечь этот уголек, когда вокруг лишь пепел и руины?
— Не стоит строить иллюзий, Оливия, — говорит он, словно читает мои мысли, — Я сломан. И не верю, что меня можно починить.
Я вздыхаю, чувствуя бессилие. Слова застревают в горле, превращаясь в невысказанные вопросы. Как помочь ему? Как вытащить его из этого кошмара? Кажется, что любой мой шаг может лишь усугубить ситуацию.
Мы сидим так долго: он — спиной к двери, я — напротив, сжав ладони в кулаки. Дом вдруг становится слишком маленьким, чтобы вместить весь в себя этот разговор. Наконец, Хантер поднимается, шатаясь, и я чувствую, как воздух снова наполняется его нестабильной, непредсказуемой энергией.
— Мне надо... лечь, — бормочет он, — Завтра... ничего не вспомню.
Он проходит мимо меня, не касаясь и не глядя. Лишь тень от его шагов прыгает по стене, как живое напоминание о том, кто здесь хозяин и кто несет в себе опасность. Когда за ним захлопывается дверь его комнаты, я медленно выдыхаю.
Дом снова погружается в тишину. Но тишина стоит иная. Не враждебная, не сдавливающая, как раньше. Скорее... настороженная. Словно сама атмосфера предупреждает: не расслабляйся, все еще может измениться. Между мной и Хантером возникла трещина живая, зыбкая, опасная. Но настоящая. И я понимаю: это только начало. Начало чего-то нового, непредсказуемого, где страх и понимание тесно переплетаются, а сила внутри меня еще ждет своего часа, чтобы раскрыться полностью.