Глава 17
POV Хантер:
Выезжаю на трассу, оставляя ненадолго Оливию одну в доме. Понимаю, что перегнул палку, рассказав о смерти Алекса, тем самым убивая ее снова и снова морально. Однако ничего я не могу поделать с собой. Это зверство внутри меня, его поселили во мне и взращивали долгие годы самые матерые убийцы.
Холодный ветер бьет в лицо сквозь открытое окно автомобиля. Дорога — серая лента, убегающая вдаль, словно символ моего бегства от прошлого, от Оливии, от самого себя. Правую руку судорожно сжимает руль, левую тянет к сигарете, но я одергиваю себя. Хватит саморазрушения.
В голове вновь и вновь проносятся сцены из зала, где я лицезрел казнь Алекса, его последние слова. Я смотрел в глаза Хлои, осознавая впервые, что никто из сидящих в зале, включая меня, Рассела или же верхушки нашего преступного синдиката не имеет никаких ни законных, ни моральных прав решать, кому жить, а кому нет. Как я мог допустить... нет, я не должен думать об этом сейчас. Это как копаться в грязной ране, надеясь, что она заживет. Но она не заживает. Она гноится и воняет, отравляя все вокруг.
Меня вывело из строя то, как смотрела на меня эта девчонка в доме. Я был на грани... Глаза Оливии не просто осуждали, нет, они ненавидели меня всем ее хрупким существом. По правде говоря, ей есть за что меня ненавидеть. За что ей относиться ко мне хорошо? В ее глазах я убийца, насильник, подлец, конченная мразь, которая не ведает границ между добром и злом. Если бы она знала, какой ценой я превратился в человека, живущим одной целью — отомстить, думала бы она обо мне иначе? Вряд ли...
Затяжка. Едкий дым обжигает легкие, но боль внутри остается. Я ищу облегчения в никотине, в скорости, в ощущении, что я контролирую хоть что-то в этой проклятой жизни. Но это иллюзия. Я марионетка, моими нитями дергают воспоминания, ненависть, жажда мести.
Педаль газа в пол. Стрелка спидометра ползет вверх, сливаясь с разметкой на дороге. Машина ревет, вторя моей внутренней ярости. Мне необходимо выпустить пар, выплеснуть эту накопившуюся годами злобу. Иначе я просто взорвусь.
Останавливаюсь на обочине, глушу мотор. Тишина обрушивается, словно гигантская волна. Выхожу из машины, опираюсь на капот, смотрю вдаль. Поле, уходящее к горизонту, усыпанное редкими деревьями. Ни души. Идеальное место, чтобы побыть наедине с собой, со своими демонами.
Я вспоминаю сон, который снится мне день ото дня. Во сне я постоянно вижу лицо отца, его слова, обращенные ко мне: «Сынок, не дай им сломать тебя. Отомсти за нас». Тогда я был мальчишкой, испуганным и беспомощным. Сейчас я мужчина, закаленный болью и ненавистью. Я выполню его волю. Найду и уничтожу всех, кто причастен к смерти моей семьи.
Но что будет потом? Что останется от меня, когда месть будет свершена? Пустота? Отчаяние? Возможно. Но сейчас это не имеет значения. Сейчас у меня есть цель, и я буду идти к ней, не смотря ни на что. Даже если это уничтожит меня самого. Даже если это причинит боль Оливии. Я не заслуживаю ее прощения, но я сделаю все, чтобы она была в безопасности. Это единственное, что я могу для нее сделать. Это единственное, что поможет мне остаться человеком, хоть на какую-то долю...
Вдруг слышу звук мобильного телефона. Проверяю его, но ничего не обнаруживаю: ни пропущенных звонков, ни сообщений. Секунду перевариваю, соображая, откуда мог исходить сигнал, как вдруг слышу очередной звук. Проверяю карманы и нахожу телефон Оливии, который был со мной с тех пор, как я бесцеремонно забрал ее себе из дома Алекса. Вижу на экране оповещение о новом сообщении. Черт...
Все то время, что Оливия находится у меня, мне приходится общаться с ее родными, дабы хоть немного усыпить их бдительность. Я сам не осознаю, почему это делаю. Я мог просто-напросто, как обычно, наплевать и просто забить на этих людей. Что они сделают? Объявят во всеуслышание о пропаже их дочери? А дальше что? Полиция будет бессильна в поисках пропавшей девушки. Но мне отчего-то небезразлично спокойствие родителей Оливии.
Разблокирую телефон. Сообщение от матери Оливии: «Доченька, почему так долго не отвечаешь? У тебя все хорошо? Мы волнуемся». Сердце сжимается от боли. Я причиняю страдания не только Оливии, но и ее семье. Они не заслуживают этого. Они просто хотят, чтобы их дочь была в безопасности и счастлива. А я отобрал у них эту возможность. Но иначе я не могу... Надо срочно взять себя в руки, слишком чувствительным я становлюсь, после встречи с белобрысой.
Набираю ответ, стараясь имитировать стиль Оливии: «Мам, все хорошо. Просто много работы. Не волнуйтесь. Скоро позвоню». Отправляю сообщение и тут же выключаю телефон.
Вновь сажусь в машину. Включаю зажигание. Двигатель оживает, словно зверь, готовый к прыжку. Я должен продолжать. Я должен завершить то, что начал. Но теперь я знаю, что цена моей мести слишком высока. И расплачиваться за нее придется не только мне.
Еду дальше, вглядываясь в бесконечную дорогу. Сан-Франциско последнее время выглядит серо и уныло, словно отражая мое внутренне состояние. Бензин в баке плещется, как мои мысли в голове – хаотично и непредсказуемо. Куда я еду? Зачем? Вопросы, на которые у меня нет четких ответов. Просто нужно двигаться, бежать от этой серости, от этого давящего чувства безысходности.
Солнце пытается пробиться сквозь плотные облака, но его лучи тщетно борются с унылым пейзажем. В зеркале заднего вида вижу удаляющиеся небоскребы Сан-Франциско, словно город шепчет мне вслед: «Возвращайся назад».
Сообщение матери Оливии словно обухом по голове. Оно вернуло меня в реальность, напомнило о том, что за пределами моей личной вендетты есть мир, полный невинных людей, страдающих из-за моих действий. Я представляю себе лицо матери Оливии, полное тревоги и любви, и меня охватывает чувство вины, такое острое, что хочется выть. Я продолжаю ехать, но скорость уже не кажется спасением, а лишь бессмысленнным рывком в никуда.
Внезапно принимаю решение. Я не знаю, правильное ли оно, но это единственное, что кажется мне разумным в этой безумной ситуации. Сворачиваю с трассы и направляюсь назад.
Возвратившись в дом, меня встречает пустота. Соображаю, что за время моего отсутствия Оливия, вероятно, уснула, вымотавшись от последних событий. Осматриваю дом на наличие спящего тела, но понимаю, что ее нигде нет. Какого черта?
В голове проносится мысль... Неужели? Быстро спускаюсь в подвал, одной частью себя желая найти, наконец, Оливию, а другой молясь, чтобы ее там не оказалось. Это слишком серьезно для меня. И вот... Последнее, что я желал видеть, так это то, как девчонка роется в моем прошлом, нагло влезая туда, куда не следовало.
— Оливия, — выдавливаю из себя слова, оценивая масштаб сложившейся катастрофы, — Какого черта ты тут делаешь?
— Я... — ее слова застревают в горле. Я вижу отчетливо испуг в ее глазах, который сковывает тело, не давая произнести, по всей видимости, больше ничего внятного и вразумительного.
Подхожу ближе, так, чтобы расстояние между нами стало почти неощутимым. Мой взгляд на секунду опускается на ее руки, на ящик, на газетные вырезки.
— Эти вещи... — мое дыхание перехватывает от гнева, который я сейчас из последних сил пытаюсь погасить в себе, — Какого черта ты вечно суешь свой нос не в свои дела?
— У меня не было другого выхода... — вырывается у нее. Тихо. Но достаточно, чтобы я услышал.
Я замираю. Секунду между нами стоит абсолютная тишина, накаленная до предела.
— Это твоя семья? — произносит дрожащим голосом, указывая пальцем на газетную вырезку, где изображена когда-то счастливая семья.
— Ты копаешься в том, что тебя не касается, Оливия. Это не твое собачье дело, понимаешь? — начинаю измерять подвал своими шагами, желая придушить эту суку, — Тебе не понять все это! Если твоя жалкая жизнь оказалась на волоске от смерти, это не означает, что ты одна у нас такая великая страдалица! Не лезь, черт побери, в мою душу! Тебе никогда не понять меня, через что я прошел, потому что только ты у нас бедная жертва. Ты у нас одна в этой жизни познала горе! Эти газетные вырезки... Зачем ты это сделала?
Она молчит, лишь сильнее сжимая смятый кусок газеты в руках. В полумраке подвала ее лицо кажется еще бледнее, а большие глаза наполнены смесью страха и... любопытства? Нет, этого не может быть. Она не может быть настолько наивной, чтобы испытывать любопытство к такому.
— Я... я просто хотела знать, что вокруг меня происходит. Я живу в неведении, я так больше не могу... — наконец, произносит она дрожащим голосом.
Напряжение между нами нарастает с каждой секундой. Я чувствую, как внутри меня поднимается ярость, которую я изо всех сил стараюсь сдержать. Нельзя допустить, чтобы она увидела меня таким. Нельзя позволить ей узнать, насколько уязвим я на самом деле.
Я смотрю на нее, не понимая, что мне делать, словно меня, как в детстве, загнали в угол, из которого мне нет выхода. Злость моя исчезает, оставляя на своем месте дикий необузданный страх. Я понимаю, если она узнает обо мне правду, это разрушит все.
— Прошу... объясни мне, Хантер, — умаляет она, — Объясни, почему ты хранишь все это. Объясни, зачем тебе эти статьи, эти записи... Кто эта семья?
Слово «семья» будто бьет меня током изнутри. Не физически, гораздо глубже. Я отвожу взгляд, но сейчас я не могу видеть ее глаза. Во мне борется маленький мальчик, которого глубоко ранили в детстве и мужчина, который жаждет стереть с лица Оливии ее гребаную жалость, измываясь над ней, как морально, так и физически.
— Ты хотела знать, что вокруг тебя происходит? — повторяю ее слова, как эхо, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, — Ты действительно думаешь, что это игра? Что можно просто залезть в чужую жизнь, как в старый шкаф, и выбрать себе историю по вкусу?
Подхожу к ней вплотную, так, что наши тела почти соприкасаются. Смотрю в ее испуганные глаза, пытаясь найти там хоть что-то — сочувствие, понимание, раскаяние. Но вижу только страх и глупое любопытство.
— Ты знаешь, что эти «газетные вырезки», как ты их называешь, — это не просто старые бумажки? Это обрывки моей жизни, Оливия. Моей сломанной, изуродованной жизни, которую я пытаюсь склеить по кусочкам. И ты... ты без спроса вторгаешься в этот процесс, своими грязными руками касаясь того, что тебе не принадлежит.
Хватаю ее за плечи, встряхивая слегка. Ярость снова поднимается во мне, заглушая остатки разума.
— Запомни раз и навсегда, Оливия. Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы. И не лезь туда, куда тебя не звали. Потому что ты можешь найти то, что сломает тебя навсегда. И я не буду виноват в этом.
— Я хочу знать все! Я хочу помочь... Это не насмешка, поверь мне. Я прошу тебя! Кто такие Брауны, Хантер? — продолжает она, окончательно добивая меня, — Что они значат для тебя?
Я закрываю глаза только на секунду, но эта секунда откровеннее любых слов. Я знаю, что выгляжу сейчас уязвимым. Я сейчас не тот, кто ходил по тюрьме, как тень, кто держал людей в страхе. Сейчас я тот, кому нестерпимо больно от прошлого, которое впилось в меня, как нож. Открываю глаза, но ощущаю, что в них не нет привычной холодной уверенности. Только усталость двадцатилетней давности.
Слышать это имя – «Брауны»... все равно что получить удар под дых. Воздух выбивает, колени подкашиваются. Я отпускаю ее плечи, отступаю назад, словно от огня. Она смотрит на меня, ждет. А я не знаю, что сказать. Как объяснить ей то, что разъедает меня изнутри? Как рассказать о боли, которая не проходит с годами, а становится только острее?
— Замолчи, Оливия, — хриплю я, — Просто замолчи и забудь об этом.
Но она не отступает. Вижу в ее глазах решимость, ту самую, которую я так часто видел в зеркале, когда готовился к очередному заданию. Ненавижу ее за это. Ненавижу за то, что она так похожа на меня, и за то, что она пытается вытащить меня из моей скорлупы.
— Я не могу, Хантер, — шепчет она, — Я должна знать.
Смеюсь. Коротко, злобно.
— Должна? Кому должна? Самой себе? Своим гребаным принципам? Ты думаешь, твои «должна» что-то значат в этом мире? Ты ошибаешься, Оливия. Здесь нет места для долга и справедливости. Есть только боль и выживание.
Поворачиваюсь к ней спиной, не в силах больше выдерживать ее взгляд. Чувствую, как она подходит ближе, касается моей руки.
— Хантер... — ее голос звучит жалобно, — Пожалуйста...
Отдергиваю руку, как от змеи. Гнев снова топит меня с головой. Я подбегаю к ящику, в котором рылась Оливия и безжалостно рву на куски все то, что собирал годами: все газетные вырезки, заметки в блокнотах, фотографии.
— Хантер, прошу тебя, не делай этого, — кричит Оливия, пытаясь остановить меня, — Не уничтожай свое прошлое, оно — часть тебя.
Сжимаю кулаки так сильно, что костяшки белеют. Нельзя показывать ей свою слабость. Нельзя давать ей повод для жалости.
— Мое прошлое — это то, что тебя не касается, — отвечаю я, не переставая рвать бумагу на мелкие кусочки, — Я хочу избавиться от него. Хочу забыть.
Она молчит, и я чувствую, как ее взгляд прожигает мне спину. Знаю, что она видит во мне не только монстра, но и человека, сломанного и уязвимого. И это пугает меня больше всего.
Мои пальцы трясутся, когда я вновь разрываю фотографии. На мелкие кусочки летят лица — счастливые, беззаботные. Лица людей, которых я любил. Которых потерял. Каждый обрывок — как удар ножом в сердце, но я не останавливаюсь. Я хочу уничтожить все, что напоминает мне о прошлом, хочу сжечь его дотла.
— Прекрати! — кричит Оливия, пытаясь вырвать у меня остатки газет. Но я отталкиваю ее, не обращая внимания на протесты. Безумие охватывает меня, я превращаюсь в дикого зверя, желающего лишь одного — уничтожить причину своей боли.
Когда я заканчиваю, в подвале стоит мертвая тишина — лишь клочки бумаги, разбросанные по полу, словно обломки моей жизни. Смотрю на Оливию. В ее глазах плещется ужас и сочувствие. Ненавижу это. Ненавижу ее за то, что она видит мою слабость.
— Да. Они были моей семьей, — выдавливаю из себя слова, — Брауны... были моими. Я Браун младший. Довольна?
Тишина в подвале давит, словно тонны бетона. Смотрю на Оливию, ожидая увидеть в ее глазах отвращение, страх. Но там только... понимание? Не может быть.
– Ты? – шепчет она, словно боясь нарушить хрупкую тишину.
Киваю, не отрывая от нее взгляда. Да, я тот самый. Тот, кто выжил. Тот, кто должен был умереть вместе со своей семьей. Тот, кто стал тем, кого она презирает больше всего.
Оливия отшатывается от меня, словно я ударил ее. Я вижу, как в ее глазах промелькает испуг, а затем... ужас? Да, кажется, она начинает понимать. Понимать, во что ввязалась, копаясь в моем прошлом.
— Браун... — шепчет она.
Я молчу, не в силах произнести ни слова. Что я могу ей сказать? Как объяснить, что мое имя — синоним боли и трагедии? Как рассказать о том, что я живу с этим проклятием уже больше двадцати лет? Лучше бы я тогда умер вместе с ними...
— Хватит, — нарушаю тишину, — Ты и так зашла слишком далеко. Это не твое дело, Оливия. Ни одно из этих имен, ни одна из этих страниц. Не ты должна была это читать. Ты не имела права все это знать.
— Но я уже знаю, — виновато шепчет она, — И я хочу понять. Хантер... — она смотрит на меня с мольбой, — Я хочу помочь тебе...
Смеюсь в ответ, горько и злобно.
— Помочь? Ты? Ты не можешь мне помочь, Оливия. Никто не может. Это моя ноша, и я должен нести ее один. Запомни одно. Я спас тебя, — продолжаю, наклоняясь ближе, — Я вытащил тебя из ада, рискуя всем. Но не потому, что ты особенная. Не потому, что я тебе должен. А потому, что ты теперь часть моего плана. Моя. И ты будешь делать то, что я скажу. Это последнее предупреждение, Оливия, — опускаю голос до ледяного шепота, — Лезть в мое прошлое — опаснее, чем тюрьма. И если ты еще раз попробуешь... Я перестану тебя спасать.
Ее лицо искажается от моих слов, но она молчит, опустив голову. Вижу, как дрожат ее плечи, но не знаю, от страха или отчаяния. И мне плевать. Я высказал все, что хотел. Предупреждение сделано. Теперь выбор за ней.
Отпускаю из захвата ее так резко, что она едва удерживает себя на ногах. Разворачиваюсь, давая понять, что разговор окончен. Выхожу из подвала, оставляя ее одну среди обломков моей прошлой жизни.
Я не должен был рассказывать ей правду. Не должен был показывать свою слабость...