Глава 16
POV Оливия:
Время тянулось так, словно его поставили на паузу. Переживания мои усиливались ежесекундно, красочно рисуя в голове картины происходящего на казни. Однако я понимала, что все в реалии намного хуже. Меня сводило с ума все: подмена, оборванная жизнь девушки, безумный план Хантера, моя жизнь, неизвестность... Все это отпечатком отразилось на моей душе, не позволяя полноценно дышать полной грудью.
Неизвестность. Наверное, это самое ужасное, что, действительно, может довести до ручки любого человека. В голове моей роем проносились вопросы без ответов. В голове смешалось все: последние события, невероятно огромное количество информации, чужие планы на мою жизнь, несправедливые убийства, издевательства над людьми. Ради чего все это? Кто эти люди, что мнят себя Богами? Почему они решили, что могут запросто вершить чужими судьбами? Почему именно я оказалась в эпицентре каких-то невероятных событий?
В ушах стоял оглушительный звон. Я судорожно пыталась ухватиться за нить реальности, но она ускользала, растворяясь в густом тумане страха и безысходности. Каждое воспоминание, словно осколок разбитого зеркала, ранило все сильнее. Боль физическая блекнула перед той душевной болью, что разрывала меня изнутри.
Хотелось кричать, вопить, умолять о пощаде, но слова застревали в горле, превращаясь в невнятное мычание. Я чувствовала себя марионеткой, дерганой за ниточки чьей-то жестокой волей. И это бессилие сводило с ума. Неужели все предрешено? Неужели нет ни единого шанса вырваться из этого кошмара?
Внезапно в голове промелькнула мысль — надежда, крошечная и робкая, но все же надежда. Если они так тщательно спланировали мою жизнь, если они видели меня заранее частью своей игры, значит, я для них что-то значу. Значит, нужно искать слабое место в их тщательно выстроенной системе, брешь, за которую можно уцепиться.
Я закрыла глаза и попыталась успокоиться, вдохнуть полной грудью. Боль никуда не делась, страх по-прежнему сковывал, но появилось и другое чувство — решимость. Я не сдамся. Я буду бороться. Я выживу. Ради себя, ради той девушки, чья жизнь была так бесцеремонно оборвана, ради всех, кто стал жертвой этой безумной игры. Я найду ответы на все вопросы, и я заставлю их заплатить за все зло, что они причинили.
Далее все события начали происходить с какой-то головокружительной скоростью, вновь утягивая воронкой меня за собой. Казалось, кто-то снова нажал на невидимый пульт, запуская застывшее время. Я услышала шаги за дверью этой проклятущей камеры пыток, едва различимый шепот. Кто-то переговаривался между собой, очень эмоционально обсуждая что-то. Затем послышался громкий удар о железную дверь, напугав меня до чертиков. Я знала, что все это время за мной наблюдал надзиратель, напарник моего палача. Возможно, вернулся сам Хантер с новостями. Неужели все закончилось?
Мне было очень любопытно, что произошло. Что с той девушкой? Что было на казни? Неужели план с подменой сработал?
Сердце бешено колотилось, отсчитывая последние мгновения тишины перед грядущим штормом. Обрывки фраз, долетавшие из-за двери, не складывались в единую картину, лишь усиливая тревогу. Я напрягла слух, пытаясь уловить хоть что-то, что прояснит ситуацию, но удавалось расслышать лишь обрывки ругательств и возбужденные возгласы.
Вдруг... замок щелкнул, и дверь с лязгом распахнулась, впуская внутрь двоих мужчин. Один из них был — тот самый надзиратель с каменным лицом. Второй — Хантер. От него веяло холодом и опасностью.
— Собирайся, — грубо бросил надзиратель, не глядя на меня, — У нас мало времени.
Не успела я задать ни одного вопроса, как меня подхватили под руки и потащили наружу, снаружи стояла несусветная тьма, встречая меня ледяным ветром. Куда они меня везут? Что произошло? Ответы словно прятались от меня, ускользая в полумраке ночи.
После казни Хантер молчал всю дорогу, но молчание его было осязаемым, как холодная сталь. В машине он сжимал руль так, что костяшки его побелели, и каждое движение казалось отдачей внутреннего гнева, боли и усталости. Его глаза не глядели на дорогу, а скользили по улицам, будто искали кого-то, кого нельзя спасти.
— Хватит на меня так смотреть. Отвернись! — заговорил он неожиданно для меня самой, обрушивая правду в мою сторону, как удар молота. Каждое слово, как удар по мне. Сейчас он выглядит, словно палач и обычный человек одновременно, который сам же тонет в собственном аду. Я уверена, что его жестокость, с которой он обращается со мной, является попыткой не позволить боли прорваться наружу. Я это чувствую...
Машина тормозит так резко, что я, не удержавшись, ударяюсь плечом о дверь. Хантер даже не смотрит в мою сторону. Он просто глушит двигатель, будто окончательно ставит точку в истории, которую мне не дали дописать. За окном стоит его дом, такой же мрачный, высокий, слишком тихий. После тюрьмы он кажется нереальным, будто декорацией чужой жизни.
Я сглатываю ком, подступивший к горлу. Воздух в салоне кажется спертым, давящим. Неужели я действительно здесь? Неужели это все не сон, не очередная галлюцинация? Сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм, словно боясь вырваться наружу и сбежать обратно в привычную серость каменных стен.
— Вылезай реще... — бросает Хантер, не глядя на меня.
Мои пальцы дрожат, но он не дает мне ни секунды собраться с мыслями, резко потянув за руку, вырывая из машины. Выбираюсь из машины, стараясь не смотреть ему в глаза. Земля под ногами кажется зыбкой, неустойчивой. Делаю шаг, другой, иду за ним, как привязанная. Каждый шаг — это преодоление, каждый метр — проверка на прочность.
Он открывает входную дверь. Внутри — полумрак и запах старой кожи. Тишина оглушает. Дом словно замер в ожидании. Я вхожу, переступая порог, и слышу:
— Ты должна кое-что знать, — говорит он холодно, открывая дверь и толкая меня внутрь, — Казнь прошла. Без сбоев.
Он говорит так буднично, будто обсуждает погоду. Однако, моя интуиция подсказывает мне, что что-то не так... Я чувствую, он многое не договаривает. Пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух становится совсем густым.
— Хлою... — мой голос срывается на сип, — Хлою казнили?
Хантер вздрагивает, застывает на мгновение, не глядя в мою сторону, но немного погодя отвечает:
— Она сделала то, что ты бы никогда не смогла сделать, — произносит жестко, — Храбрая девчонка смогла быть заменой... Быть бесстрашной. Она знала, на что идет и справилась со своей ролью идеально.
Его слова обжигают меня сильнее любых цепей. Мне хочется ударить его. Сильно избить, чтобы он понял хотя бы на физическом уровне, как мне больно это слышать. Он разговаривает со мной так, будто это я сама лично заварила всю эту кашу, а он тут будто не при делах. Ненавижу...
Я стою, как громом пораженная, не в силах вымолвить ни слова. В голове пульсирует только одно: Хлоя мертва. Из-за меня. Из-за этого чудовища, стоящего напротив. Но почему? Почему он так спокоен? Где хоть капля сожаления?
Он надвигается на меня, и я отступаю, пока спиной не чувствую холод стены. Его глаза сверлят меня, и я не могу отвести взгляд. В них нет ничего, кроме пустоты и холода.
— Кстати, забыл сказать, твой бывший Алекс там был... — Хантер сверлит меня, словно наблюдая за тем, как я ломаюсь. Чувствую, как земля под ногами чуть сдвинулась.
— Что ты так смотришь? Он трус, такие он должны отвечать за свои проступки! — продолжает, наклоняясь ближе. Его голос стал ниже, опаснее, — Он выбрал свою жизнь без тебя, предал тебя, по своим каким-то там принципам. А принципы стоят нынче дорого.
— Что с ним? — шепчу, еле сдерживая крик, застрявший в горле.
Вместо ответа Хантер усмехается сухо и безрадостно.
— Можешь спать спокойно. Ты больше его не увидишь, во всяком случае на этом свете. Никогда.
В груди все холодеет. Легкие словно сдавливает тисками, не давая вдохнуть. Алекс... мертв? Не может быть... Слезы предательски выступают на глазах, но я сжимаю кулаки, не позволяя им вырваться наружу. Я не покажу ему свою слабость.
Память ударяет по голове тяжелым камнем. В голове возникает Алекс, стоящий у маленького кухонного окна, говорящий мне, что мир не всегда черный. Что он хочет защищать. Что работа для него — временная, что он будет менять всю систему. Хочет защищать слабых. «Я всегда буду защищать тебя, Оливия, никому не дам в обиду», — сказал он тогда, целуя меня в лоб. Он пах хлебом и дымом. Он всегда немного волновался, смущался, но старался казаться сильнее, чем был. Я верю, что он никогда не смог бы смотреть, как казнят невиновных.
Хантер смотрит на меня, как будто видит вместе со мной, как эти воспоминания ломают всю меня изнутри.
— Он предатель, Оливия, — продолжает Хантер.
Зажмуриваюсь, пытаясь избавиться от его слов.
— Что... что с ним? — как ненормальная я все жду, как этот демон скажет мне, что он пошутил. Что Алекс жив, а он всего лишь издевается надо мной. Он он лишь холодно усмехается.
— Я еще раз повторяю тебе. Ты больше не увидишь его. Он мертв, Оливия.
Слова словно выстреливают в меня, убивая моментально. Внутри что-то обрывается. Мир вокруг словно замирает. Звуки затихают, краски блекнут. Я вижу губы Хантера, двигающиеся в безмолвном крике, но не слышу ни слова. В ушах стоит звон, а перед глазами пляшут черные точки. Алекс... мертв. Это невозможно. Совсем недавно... или это было в прошлой жизни? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я видела его в последний раз.
Руки немеют, пальцы сжимаются в кулаки до побелевших костяшек. Мои ноги подкашиваются, но он удерживает меня только для того, чтобы еще жестче поставить перед собой, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Хантер наклоняется к уху, чтобы слова его впились мне под кожу.
— Считай, что его судьба — еще одна цена за твою жизнь. Лучше бы ты сейчас уяснила раз и навсегда: ты жива лишь потому, что я так решил. И ты будешь делать то, что я скажу. Теперь ты моя окончательно, понимаешь? Моя игрушка, моя собственность. Я буду решать, что тебе делать, что говорить и как жить.
С трудом поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Хантером. В его глазах нет ни капли сочувствия. Только холодный расчет и торжество. Он добился своего. Ему удалось меня сломать. Но я не позволю ему наслаждаться этим зрелищем.
— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, — Зачем тебе нужно было, чтобы я узнала?
Уголки его губ приподнимаются в зловещей усмешке.
— Теперь ты знаешь цену предательства, Оливия. И знаешь, что ждет тех, кто переходит мне дорогу. Запомни это.
Он резко отпускает от меня, толкнув слегка в плечо — достаточно, чтобы я потеряла равновесие на мгновение, но не упала. Он отпускает меня, как ненужный предмет. Затем поворачивается и уходит. Слышу, как в коридоре хлопает, словно очередной его выстрел.
Я, наконец, остаюсь одна.
Тишина превратилась вакуум, который вытягивает ежесекундно из меня последние силы. Медленно опускаюсь на колени в гостиной. Мир становится размытым, как мокрое стекло. Слезы сами находят дорогу, скатываясь горячими дорожками, но я не смахиваю их. Сижу на холодном полу, обхватив руками себя.
Понимаю, что больше не могу себя сдерживать. Слезы градом льются из глаз, а из меня прорывается оглушающий крик. Он разрезает тишину, словно острый нож, разрубая остатки самообладания. В горле саднит, голос срывается, но я не могу остановиться. Это крик отчаяния, крик бессилия, крик души, которая больше не в силах нести эту ношу.
— За что? — кричу я в пустоту, продолжая захлебываться слезами от собственного горя.
Алекс мертв... Алекс мертв... Алекс мертв... Слова этого беспощадного убийцы вновь и вновь стоят передо мной, разрывая меня на кусочки.
Каждое слово — словно удар молота по наковальне моего сердца. Алекс... Несмотря на его предательство, боль пронзает насквозь, оставляя зияющую рану, которую ничто не сможет залечить. В голове всплывают обрывки воспоминаний: его улыбка, его смех, тепло его рук. Все это было, и теперь этого нет. И никогда больше не будет.
Крик постепенно стихает, сменяясь хриплым шепотом. Кажется, что вместе с ним из меня уходит и жизнь. Я чувствую себя пустой оболочкой, лишенной души, лишенной смысла. Как жить дальше, когда часть меня, самая важная часть, безвозвратно утрачена? Как дышать, когда легкие сдавливает невыносимая тоска?
Пол под коленями кажется ледяным, пронизывающим до костей. Я замерзаю изнутри, превращаясь в подобие ледяной статуи. В глазах все еще стоят слезы, но они уже не приносят облегчения. Они лишь подчеркивают всю глубину моего горя.
Воспоминания нахлынивают волна за волной, захлестнув меня целиком. Каждая мелочь, каждое слово, каждый взгляд — все всплывает перед глазами, причиняя нестерпимую боль. Я пытаюсь оттолкнуть их, но они сильнее меня. Я барахтаюсь в пучине прошлого, не находя ни опоры, ни спасения. Кажется, что этот кошмар никогда не закончится.
Постепенно крик стихает, переходя в хриплые всхлипывания. Силы покидают меня, и я чувствую, как тело слабеет. Голова кружится, в глазах темнеет. Я продолжаю сидеть на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы. В этой позе я чувствую себя маленьким беззащитным ребенком, потерявшимся в огромном жестоком мире. Мире, где нет места состраданию и пониманию, где каждый сам за себя. Мире, который сломал меня.
Жизнь, действительно, закончилась. Не в тюрьме. Не на казни. А здесь, в этом доме, куда меня вернули как вещь, как долг, как заложницу.
Заложницу Хантера... И заложницу самой себя — своих страхов, памяти, вины. Впервые понимаю, что назад дороги нет. Теперь меня никто не спасет.
Сижу на полу посреди гостиной, не чувствуя ни ног, ни рук. Все, что держало меня внутри, хрупкое, будто стекло, вдруг треснуло. Медленно закрываю лицо руками, а тишина дома поглощает мой сломленный дух. Так начинается мое одиночество....
Этот проклятый дом встретил меня не теплом, а тишиной — тяжелой, плотной, как покрывало, которым пытаются укрыть неподвижное тело. После каменных стен тюрьмы воздух здесь кажется чужим, слишком свободным, слишком тихим, чтобы быть безопасным. Меня все еще слегка шатает, будто земля под ногами продолжает вибрировать от шагов охранников. Дверь за мной закрылась уже как пару часов назад, но я почти физически ощущаю, как эта тишина обволакивает меня, лишая опоры. Спасение это... или новая клетка? Я пока не знаю.
Сейчас я пытаюсь дышать глубже, но легкие сопротивляются. В голове снова и снова всплывает двор тюрьмы — серое утро, холодный воздух, шаги. Моя шея, моя кожа помнят прикосновения от веревки, которой меня связывали.. И где-то там, вместо меня... стояла другая, другой... Хлоя... Алекс... Я резко протираю ладонями лицо, будто хочу стереть все эти все воспоминания, но они въедаются в меня намертво.
Чтобы не сойти с ума, я делаю то, что всегда меня спасало, когда мир рушился вокруг: начинаю искать ответы на все свои вопросы. Дом пугающе знаком, но чужой, словно перестроился за то время, пока не было. Каждый шаг эхом отдается в пустых комнатах. Перед глазами мерещится повсюду Хантер и его напряженный взгляд, который не успел скрыться от меня. Он что-то еще хотел сказать, но слова застряли в горле, он исчез в тени коридора, оставив после себя только холодок вдоль позвоночника. Он спас меня... но зачем? Ответа я боюсь знать больше всего.
В знакомый подвал дома я спускаюсь, будто возвращалась на место преступления — медленно, осторожно, стараясь не смотреть на стены, где едва ли не мерещатся собственные страхи. Тут все осталось в таком же виде, как было в предыдущий раз: коробки, пыль, запах старой бумаги. Мои пальцы дрожат, когда я снова открываю ящик, где лежат фотографии, заметки и газетные вырезки. Семья Браун... Пропала двадцать лет назад. Заголовки кричат об их исчезновении, фотографии размыты, лица чуть стерты и выглядят так, словно на меня смотрят призраки. Я не знаю, что именно привлекло меня тогда, но сейчас, после всего, что произошло, что-то щелкает внутри. Слишком много совпадений. Слишком много вопросов.
Я перерываю тут все, ищу блокноты. Я знаю, что они здесь. Не может быть, что не велись записи страшной трагедии. Хантер, или кто-то до него, явно сохранил информацию не просто так. Это не случайные бумаги. Это было расследование. Чье? Я листаю вырезки, вижу имена, даты, неровные заметки. «Время не лечит». «Он был здесь». «Никто не слушал». Я читаю их и чувствую, как холод растекается по коже. Эти строки будто писала рука, которая отчаянно цеплялась за память. Рука того, кто не смог забыть.
И в этот момент меня вдруг пронзает информация, от которой пересыхает во рту. Я нахожу заметку, в которой указано, что маленький ребенок, мальчик, исчезнувший вместе с семьей Браун, был найден. Я вспоминаю смазанную фотографию, от которой раньше отводила взгляд. Теперь смотрю прямо в расплывчатые детские глаза и чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Значит, он жив. Он выжил. Прошло двадцать лет, значит, ему должно быть двадцать с чем-то лет, ближе к тридцати. Но где все остальные?
Этот вопрос пульсирует в голове, заглушая все прочие мысли. Брауны. Идеальная семья, исчезнувшая, словно мираж в пустыне. Семья, исчезнувшая из собственного дома, оставив лишь голые стены и клубок неразгаданных тайн. Полиция копала, пресса смаковала детали, но след обрывался, не приводя ни к чему.
Я впиваюсь взглядом в газетную вырезку, пытаясь разглядеть в блеклых буквах хоть что-то, что могло бы привести к ответу. Имя мальчика не указано, лишь обтекаемая фраза: «найден гражданин, предположительно являющийся пропавшим членом семьи Браун». Где он был? Как выжил? И самое главное — что случилось с остальными членами семьи?
Сердце колотится в груди, как пойманная птица. Фотография словно гипнотизирует меня. Маленький мальчик, вырванный из лап тьмы... Кто он сейчас? Где он? Неужели мой палач тот самый мальчик? Эта мысль обжигает сознание, заставляя лихорадочно искать подтверждение или опровержение. Я хватаюсь за блокноты, перелистываю страницу за страницей, в надежде найти хоть какую-то зацепку, что-то, что свяжет Хантера и семью Браун.
Вдруг слышу шорох. Я оборачиваюсь слишком резко, слишком испуганно. Но позади пусто. Тишина снова ложится на мои плечи. Удушающая, внимательная. В ней стоит что-то живое. Я возвращаюсь к ящику, притягиваю его ближе. Мне нужно найти все — каждый листок, каждую запись. Потому что одно становится ясным: я стала частью чьей-то истории задолго до того, как поняла это. И если я хочу спасти себя, то должна добраться до конца этой правды — до того мальчика, до исчезнувшей семьи, до того, кем на самом деле является Хантер.
А главное — до того, зачем он спас меня.
Я совершенно пропускаю звук открывающейся входной дверь. Только слабый толчок воздуха проходит по дому. Сначала я думаю, что мне кажется, но затем сверху раздается приглушенный шаг — тяжелый, уверенный, негромкий. Хантер двигается так, будто является частью этого дома, его дыханием. И все же сейчас в его шаге слышится что-то другое. Спешка. Тревога.
Я застываю над ящиком, ладони все еще держат бумаги, а сердце бьется слишком громко, будто пытается предупредить меня о надвигающейся опасности. Но меня будто парализует. Я не успеваю убрать из рук ни вырезок газетных статей, ни блокнота, который только что нашла. Он лежит раскрытый у моих колен, страницы дрожат от движения воздуха, словно сами знают, что их не должны видеть.
Шаги проходятся над моего головой, а следом слышны на лестнице, ведущей в подвал. Каждый стук его ботинок отдается во мне эхом. Я закрываю ящик слишком поздно, когда устрашающая фигура уже появляется в проеме. Хантер останавливается на последней ступени, взгляд его скользит по комнате, цепляясь за ящик, а следом — на мне. Он не произносит ни слова, но тишина вокруг становится другой, плотной, как шелк, которым зашивают рану.
— Оливия, — произносит он, наконец, так тихо, будто это имя может разбиться.
Сейчас я не знаю, что ему сказать. Руки сами прячутся за спину, это абсолютно детское движение, бессмысленное, но нервное. Хантер медленно спускается в подвал, не отводя от меня взгляда. И в этом взгляде я вижу не только удивление. Больше — понимание. И тень того, чего я не могу расшифровать.
— Какого черта ты тут делаешь?