Глава 13
POV Хантер:
Мотор гудит под капотом машины, пробивая тишину ночи. Я сижу за рулем, напряженно глядя вперед, словно пытаюсь услышать шепот прошлого, которое все еще преследует меня. Внутри клокочет смесь чувств: решимость, гнев, тоска. Все это сливается в один поток, движущий вперед. До хруста костяшек цепляюсь за руль, с силой сжимая его. Я боюсь, ведь если отпущу, все разрушится. Передо мной сейчас лежит непростая миссия: привезти жертву на казнь, остановить этот адский круг, который сам когда-то начал.
Фары прорезают тьму, высвечивая узкую полоску дороги. Мелкий дождь барабанит по крыше, словно напоминая о неизбежности. Каждая капля – это отголосок моих ошибок, тяжелый груз, который я несу на своих плечах.
Дорога расстилается через темные леса и заброшенные улицы. Я знаю каждый поворот, каждую трещинку на дороге. Все это — часть моего прошлого. Дом, куда мы с напарником сейчас направляемся — это место, где все началось. Место, где мое детство было разрушено. И именно там, в старом заброшенном доме, сейчас ожидает своей участи Оливия, скрытая от всего мира.
Вспоминаю, как привез ее туда. Тогда все казалось в моей голове проще. Думал, что это всего лишь средства, дабы добиться справедливости и правосудия. Но теперь прекрасно осознаю, это больше, чем просто месть или справедливость. Это мое призвание, моя тень, мой бездушный долг.
Машина останавливается у перекошенного забора. Выглядываю в окно и вижу ночной туман, опустившийся над домом. Я осознавал, что этот момент рано или поздно наступит, и мне вновь придется вернуться сюда. Сердце сжимается от предчувствия, даже ветер, кажется, завывает тревожно, когда мы со Спенсером выходим из машины. Дом в темноте выглядит так же зловеще, как и в тот раз, когда я в юном возрасте уезжал из него.
Спенсер в несвойственной манере немного мнется. Обычно его не заткнешь, но в этот раз он молчит. Во время нашей поездки он всю дорогу старался не встречаться со мной глазами, попросту боясь попасть под горячую руку. Сейчас же его глаза ничего не выражают, только внимательно изучают облупленные стены дома.
Лицо напарника, всегда непроницаемое, сейчас кажется еще более мрачным. Он знает, что это место для меня значит, и понимает, как тяжело мне дается каждый шаг на этой проклятой земле.
Вместе мы направляемся к дому. Каждая доска на веранде скрипит под нашими ногами, словно жалобно умоляя о пощаде. Запах плесени и гнили проникает в легкие, напоминая о смерти и разрушении, царящих внутри.
Подойдя к двери, делаю шаг вперед, ощущая, как страх и решимость борются внутри меня. Эта дверь — последний барьер, который разделяет меня с тем, кто заперт там, и с тем, что я должен сделать. Пробираясь сквозь тьму, я знал, что сейчас наступит момент, который изменит все.
Внутри дома царит тишина, но в моем сердце бушует шторм. Я хочу забыться, но страх рвется сквозь туман разума. Сжимаю кулаки, глубоко вздыхая и медленно открываю дверь. Слабый свет фонарика Спенсера пробивает мрак, выхватывая из темноты обшарпанные стены, разбитую мебель и паутину, густо покрывающую углы.
Оливия сидит в углу, затаив дыхание. Ее мертвый взгляд полон страха и отчаяния. Спенсер слегка ухмыляется, быстро нарушая между ними расстояние. Он наклоняется к ней, его голос был тихий, но полный решимости.
— Добрый вечер, — произносит он, — А я смотрю, ты сменила обстановку. Оливия, знаешь, почему все это происходит с тобой? Это все он.
Напарник указывает пальцем в мою сторону, в то время как Оливия продолжает молчать. Я вижу, как ее глаза, наполненные страхом, ищут спасение, глядя то на меня, то на Спенсера. Я знаю, что для нее я — маньяк и убийца. Весь мой путь до этого момента был долгим и кровавым. Но я больше не могу повернуть назад. Чувствую, что движется финальный шаг, он очень рядом.
Мои ноги словно врастают в пол. Не могу пошевелиться, словно окаменел, наблюдая за этой сценой. Слова Спенсера режут слух, как лезвие ножа. Я вижу в глазах Оливии отражение себя – уставшего, потерянного, сломленного.
— Хватит, Спенсер, — мой голос звучит хрипло и глухо, нарушая тишину, — Отойди от нее.
Спенсер заметно расслабляется, убедившись, что она в этом доме, будто до последнего сомневался в этом. Его глаза блестят в тусклом свете. Он медленно отворачивается и делает шаг назад, все еще держа указательный палец в мою сторону.
— Хорошо, хорошо, — произносит он мягко, с легкой усмешкой, — Я не хочу портить вечер. Просто подумал, что было бы полезно разъяснить, кто у нас тут главный и кто все это заварил.
Я держу пристальный взгляд на нем, сжимая кулаки. В воздухе витает ощущение незримой бури, как будто между нами существуют ничем не видимые границы, границы опасности, предательства, смертельной игры.
Оливия по-прежнему сидит, как замороженная. Ее дыхание все также остается прерывистым. Она смотрит на меня. В глазах ее ожидание, попытка осознать, когда закончится ее собственный ад, вершимый мною.
Я чувствую прилив решимости и внутренней силы. Все, что остается сделать, так это рассказать блондинке, что конкретно мы придумали и выложить все карты на стол. Она должна быть в курсе своей роли в моем спектакле.
Мягко, но с оттенком ледяной строгости, нарушаю между нами расстояние и наклоняюсь ближе к Оливии. Мой голос тихий, но все вокруг будто замирает вслед моим словам.
— Слушай меня внимательно, — произношу громко, — Завтра у тебя должна быть казнь. Ты должна это понять, принять и без лишних вопросов согласиться. Вся эта история закрутилась так быстро, что даже мы не можем изменить ее ход. Мне пришло письмо, в котором было сказано, что теперь ты — жертва, как и все другие, поскольку ты в курсе многих дел, а это уже переходит все границы допустимого. Ты та, которая вовсе не должна была находиться в нашей тюрьме. Казнить я должен был твоего паршивого женишка. Признаю, по моей прихоти ты оказалась на волоске от смерти, но именно поэтому я и Спенсер пробуем спасти твою задницу от беды. Не от свободы, Оливия, тебе ее не видать, а от смерти. Поэтому ты сейчас встанешь и поедешь обратно в камеру, в другую камеру, и будешь сидеть там под именем Хлоя Андерсон.
Оливия хмурится на мгновение, пытаясь понять услышанное. Ее глаза переполняются тревогой и отчаянием, как будто она уже предчувствует худшее.
— Что? — шепчет она, ее голос дрожит, — Казнь? Но почему...
Не знаю для чего, но я медленно поднимаю руку, чтобы успокоить ее.
— Что непонятного? Мы провернули подмену. Тебя заменили другой девушкой, Хлоей, чтобы все выглядело гладко. Никто не узнает. Если тихо посидишь в ее камере, как будто ты это она, то все поверят, что ты дочь наркоторговца, а она это Оливия. Далее мы тебя оттуда вывезем.
Оливия напрягается, ее губы дрожат, а слёзы медленно стекают по щекам.
— Зачем мне этот спектакль? — спрашивает она тихо, почти шепотом, — Что потом? Очередные издевательства?
— Твоя жизнь, дура. Или ты хочешь сдохнуть в муках? Тебе осталось только вернуться в камеру, — говорю, сам себе удивляясь, что мой голос становится чуть мягче, но все равно холодный, — Тебе нужно тихо посидеть там. Только ты. Никого другого. И не занимайся в очередной раз попытками сбежать или что-то сделать — это только усугубит ситуацию.
Она бессильно смотрит на нас с отчаянием в глазах. Ее рука дрожит, когда она сжимает край одежды на себе.
— А что дальше? — заводит очередную пластинку по кругу, — Почему вы решили подменить меня, а не оставили умирать в той грязи? Совесть замучила?
Я замолкаю на мгновение, притупляя разгорающийся гнев внутри себя, затем мягко, слегка сочувствуя, отвечаю:
— Все просто. Я решил сделать именно так. Потому что я так хочу и так могу. Если ты умная девочка, — смотрю прямо ей в глаза, — Ты сделаешь все, что от тебя необходимо. Иначе... — чуть прищуриваюсь, — Будет плохо всем.
Оливия опускает голову, тяжело вздыхая. Ее сердце бьется сильнее, а кожа бледнеет. Надежда кажется ускользающей, а страх бездонным.
— Все поняла из того, что я тебе сказал? Нам нельзя допустить ошибку!
Блондинка медленно поднимает голову, и я вижу, как внутри нее что-то ломается. Бесшумно, без крика,без истерики. А тихо, почти незаметно, как ломается ветка под снегом. Ее глаза мечутся, словно ищут хоть какую-то опору, тень спасения. Но здесь, в этом доме, где даже стены помнят боль, опереться не на что.
— Встань, — произношу спокойно, будто отдаю приказ сам себе.
Она будто не слышит. Или не может. Тело Оливии слегка пошатывается, напряжение делает каждое ее движение ломким, будто она состоит из хрупкого стекла.
Спенсер щелкнув языком, шагает ближе:
— Ты чего оглохла? Я уж точно с тобой не буду церемониться.
Спенсер фыркает, закатывая глаза. Его манера высмеивать все вокруг остается неизменной, но даже в его голосе проскальзывает нотка напряжения.
Оливия вздрагивает, но поднимается. Кажется, она принимает свою судьбу, словно понимает, что сопротивление бесполезно. В ее взгляде нет больше ни надежды, ни злости, лишь смирение с неизбежным. Поднимается медленно, будто мышцы ее противятся ей самой, зная, что там впереди не будет ни света, ни воздуха. Только холод металла и одиночество. Слезы блестят в глазах девчонки, но она не позволяет им упасть, скривив лицо. И это, странным образом, неприятно колит меня. Оливия пытается сохранить достоинство там, где его, по идее, уже не должно быть.
В то же время я вижу, как в ней гаснет жизнь, как она превращается в тень саму себя. Мне не жаль ее. Просто понимаю, что наши судьбы переплелись в этом кошмаре, и теперь нам обоим нужно сыграть свои роли до конца.
Я делаю шаг к ней, хватая ее за локоть. Не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: выбора нет. Оливия напрягается, мышцы ее тела дергаются под моими пальцами, дыхание сбивчиво. Она словно хочет отдернуть руку, но не смеет.
Я киваю Спенсеру и мы выводим Оливию из дома. Без сопротивления, криков и мольбы о помощи. Спенсер поддерживает ее под руку, словно боясь, что она упадет. Ему нет до нее дела, он не жалеет, он боится, что она сломает весь план. Вместе мы выходим из дома, оставляя позади тишину и запах смерти.
На улице туман становится гуще, он обволакивает фигуры, заглушая шаги. Оливия тащится между нами, будто вот-вот и потеряет сознание. Ее дыхание становится резким. Будто каждый вдох служит ей наказанием, а каждый выдох — борьбой.
Я видел в доме, как ее взгляд метался по сторонам. Она искала выходы. Различные ходы. Как загнанный зверь, который знает: капкан захлопнулся, но инстинкт требует проверять все стены снова и снова.
Машина стоит у забора, все еще теплая после дороги. Приблизившись, Оливия резко останавливается. Ноги будто прирастают к земле.
— Не надо, — выдыхает она почти беззвучно, — Пожалуйста.
Это «пожалуйста»... Оно звучит так мягко, беззащитно, что даже ветер затихает, чтобы его я смог услышать. Но я не могу позволить себе этого. И почему я вообще так реагирую?
Беру ее за плечи и резко разворачиваю к машине. Она дергается, вздыхая, будто ей ударили по ребрам. Страх девушки бьется о мои пальцы горячими толчками.
— Садись, — громко говорю.
— Я умру там... — шепчет она, — Вы же понимаете. Я больше не выдержу всего этого...
Голос ее дрожит, срываясь на плач. Слезы, которые она так долго держала в себе, все-таки вырываются наружу, стекая тихо, горячей дорожкой по щеке.
Я чувствую, как она едва заметно дрожит, будто от холода, хотя воздух достаточно теплый. Она напугана до онемения, до боли в горле. Оливия не знает, как дышать, куда смотреть, что думать. Внутри нее кипит паника, такая тихая, обжигающая, давящая, как стальной обруч.
Спенсер, стоящий с другой стороны машины, усмехается:
— Хантер, давай быстрее. Она там точно не сдохнет, не переживай. Хотя... — он склоняет голову набок, — Может и сдохнет.
Оливия сжимается всем телом, слыша его слова, будто получая очередной удар. Она чуть ли не идет назад, но я удерживаю ее ладонью на спине. Девчонка вздрагивает так сильно, будто от ожога.
— В машину, — повторяю я, — И не слушай его.
Ее дыхание сбивается, но она подчиняется мне, усаживаясь внутрь машины. Руки Оливии дрожат, а пальцы судорожно цепляются за края сиденья, будто это единственное, что удерживает ее в данной реальности.
Захлопываю дверь, глухой звук ударяет по тишине и что-то внутри меня будто окончательно гаснет. Я обхожу машину, садясь за руль. В зеркале заднего вида ее глаза встречаются с моим взглядом. Они большие, блестящие, полные отчаяния. Оливия выглядит так, будто ждет приговора и знает, что он уже давно вынесен.
Спенсер садится рядом и громко выдыхает:
— Ну что, погнали.
Я завожу мотор. Машина трогается с места. Внутри салона в кромешной тишине Оливия вновь тихо рыдает, почти беззвучно, но так, что каждый ее рывок, как будто разрезает воздух между нами. Это самый тяжелый звук из всех, что я когда-либо слышал.
Дорога до тюрьмы тянется мучительно тихо. Спенсер молчит, я же всю дорогу барабаню пальцами по обивке руля и переживаю, что что-то может пойти не так. Я тоже не произношу ни звука, слова здесь явно лишние. В отражении стекла вижу, как Оливия сидит, прижав колени к груди, будто пытается стать меньше, незаметней. Ее плечи дрожат, но она пытается, как может, держать себя в руках.
Когда фонари сменяются бетонными плитами и ржавыми воротами, взгляд девушки становится стеклянным, отстраненным.
— Прибыли, — сухо произносит Спенсер, выходя первым.
Я не спешу. Несколько секунд смотрю на нее через зеркало. Дыхание девчонки неровное, прерывистое. Пальцы Оливии вцепились в одежду с такой силой, что побелели, а глаза наполнились пустотой и тихой, немой мольбой.
— Выходи, — говорю грубее, чем собирался.
Она не двигается с места.
Я открываю дверцу, дергая ее за руку. На этот раз она даже не сопротивляется, поднимается и встает на холодный бетон, словно тело двигается отдельно от сознания.
— Хантер... Пожалуйста... не надо... — шепчет одними губами. Но выбора у меня нет.
Я аккуратно накидываю ткань ей на голову. Оливия ахает, но не от боли, а от страха. Ткань закрывает ей глаза, мир исчезает, остается только звук шагов и неизвестность. Нам нельзя привлекать к ней внимания.
Дыхание девушку становится частым, сбивчивым, сердце, кажется, вот-вот и проломит грудную клетку. Она не видит направления, не видит дороги, это ломает девчонку куда сильнее, чем стены вокруг.
— Идем, — говорю я.
Мы ведем белобрысую через узкий коридор. Лампы над головой потрескивает, воздух стоит тяжелый, влажный. Она спотыкается на первой же ступеньке вниз. Подвальное помещение всегда начинается резким спуском. Удерживаю ее за плечо.
— Осторожно.
Ее глаза, пусть и скрытые тканью, выдают панику. Я чувствую ее страх, ощущаю, как он обжигает и меня изнутри. Но отступать нельзя. Слишком многое поставлено на карту.
Внизу пахнет сыростью и плесенью, запах въедается в поры, вызывая легкую тошноту. Оливия дрожит, как осиновый лист, чувствуя, как меняется температура воздуха. Здесь холоднее, промозглее, чем наверху. Слышен тихий гул — то ли вентиляция, то ли работа какого-то оборудования. Спуск кажется бесконечным. Подвал похож на старый бункер: низкие своды, бетонные стены, лампы, которые тускло мигают. Камеры для наших «гостей» стоят вдоль длинного коридора — тяжелые двери, металлические, с маленькими смотровыми щелями. Именно в этом краю здания, должна была находиться Хлоя.
Дыхание Оливии становится отчетливее на слух — резкое, загнанное, словно каждое движение причиняет ей адскую болью. Она боится этого места.
— Здесь, — кивает Спенсер, указывая на цифру, выгравированную над дверью.
Я поворачиваюсь к Оливии. Она стоит, оцепенев, не реагируя на гул и холод. Ее тело дрожит, она изо всех сил старается не показывать страх, но я чувствую, как он пронизывает ее насквозь.
Я веду за собой Оливию. Она еле волочет подкосившиеся ноги, тело ее будто цепляется за воздух, но не находит опоры. У двери я останавливаюсь. Спенсер открывает засов. Громкий металлический скрежет нарушает тишину. Оливия вздрагивает всем телом.
— Сейчас снимем ткань, — говорю тихо, стараясь казаться спокойным.
Она часто моргает, ослепленная тусклым светом, а потом медленно осматривает камеру, она не такая большая, какая была у нее, но все так же с бетонными стенами, узкой койкой и с сыростью в углах.
В глазах Оливии что-то меркнет.
— Нет... — тихо выдыхает она, — Нет, пожалуйста... Я не хочу... пожалуйста...
Слезы катятся градом, почти беззвучно. Она отступает назад, упираясь в стену коридора, трясущимися руками закрывает лицо.
Спенсер в очередной раз закатывает глаза:
— Ну, началось. Как же она меня задолбала. Очнись, сука, ты не на курорте! Скажи спасибо, что мы вообще спасаем твою жалкую шкуру от смерти.
Я поднимаю руку, чтобы он замолчал.
Оливия не кричит. Она просто дрожит всем телом, как от холода, хотя здесь уже в конце коридора стоит духота. Ее страх тихий, но куда громче любых криков.
Я беру ее за запястья, мягко опуская руки вниз.
— Войдешь туда сама, — говорю тихо. — Так будет лучше для тебя самой.
Она смотрит на меня поплывшим взглядом. На мгновение кажется, что она хочет что-то сказать, но так и не находит подходящих слов. И, почти не чувствуя собственных ног, медленно заходит в камеру.
Спенсер закрывает дверь. Замок щелкает, возвращая тишину. Оливия вскрикивает, будто этот звук отдается прямо по сердцу. Я отворачиваюсь, чувствуя, как чужой ужас оседает на мне липкой пленкой.
— Готово, — говорит Спенсер. — Она на месте. Но я начинаю сомневаться в целесообразности этой операции, — ворчит он. — Слишком много геморроя из-за одной девчонки, — тяжело вздыхает, доставая сигарету. Закуривает, выпуская дым в затхлый воздух подвала, — Ладно. Можно теперь и вторую навестить, дать ей четкие указания.
— Пошли, — говорю я, не дожидаясь ответа.
Уходя, я все равно оглядываюсь через щель. Оливия сидит на холодном полу, обнимая себя руками. Взгляд девчонки уже потерял всякую надежду на что-либо светлое в ее жизни.
Мы оставляем ее одну, в бетонной клетке, наедине со своими страхами. Обратный путь кажется еще более длинным, более мрачным. Запах плесени ощущается острее, а тихий гул — громче. Я чувствую на себе ее взгляд, даже сквозь стальную дверь, и это ощущение не покидает меня до самого выхода из подвала.
До казни остается совсем мало времени...