12
Вода, горячая, била ей в лицо, смывая косметику и вместе с ней — остатки дневной стойкости. Но слить мысленную грязь оказалось невозможно. Под струями душа Каролина вновь переживала тот шок, тот ледяной ужас, который сковал ее в кабинете.
«Сестра. У него есть сестра. Живая».
Он создал целый вымышленный мир, призванный вызвать у нее жалость. «У меня была сестра... она погибла...». Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из памяти его голос, тихий и надтреснутый, когда он рассказывал эту душераздирающую историю о потере. Она плакала тогда. Плакала над его над его одиночеством. А это была всего лишь еще одна ложь.
«Зачем? Ради чего? Чтобы быстрее затащить в постель? Но он... он же был другим».
Это было самое мучительное. Ее память упрямо подкидывала образы того человека — кто засыпал на ее плече после тяжелого дня, смотря глупые комедии. Того, чьи глаза светились искренней нежностью. Было ли это все игрой? Актерством высочайшего уровня? Ее мозг отказывался верить. Сердце — и подавно.
Она вышла из душа, завернулась в махровый халат и села на край кровати, глядя в темноту за окном.
Позже она не могла заснуть. Простыня казалась колючей, тишина квартиры — давящей. Мысли о гранте, о котором она так мечтала, теперь казались плоским, черно-белым изображением. «Блестящее будущее». А что оно значило без кого-то, кто разделит с тобой не только успех, но и эту ночную, грызущую пустоту?
После двух часов ворочания она с отчаянием сорвалась с кровати, натянула первое, что попалось под руку — старый растянутый свитер и джинсы — и вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но был лучше спертой атмосферы квартиры. Она брела без цели, пока не увидела светящийся витрину круглосуточного магазина. Механически она купила банку энергетика — ядовито-желтую, безвкусную, но такую нужную сейчас, чтобы заглушить внутренний шум.
Она присела на холодную железную лавку на пустынной детской площадке. Сквозь тонкую ткань джинсов холод мгновенно пробрался к коже, но она почти не замечала его. Она щелкнула кольцом банки, и шипящий звук нарушил ночную тишину. Первый глоток был горьким и противным. Второй — чуть менее. С третьим по телу разлилась знакомая, обманчивая волна бодрости, отодвигая панику и тяжелые мысли на второй план. Она смотрела на темные качели, на блестящий от инея пластик горки, и думала о том, что все взрослые проблемы когда-то начинаются на таких вот площадках. И сейчас, сидя здесь, она чувствовала себя потерянным, испуганным ребенком, который не знает, куда идти.
Именно в этот момент она почувствовала на своем плече осторожное, но твердое прикосновение. Она вздрогнула и резко обернулась, чуть не выронив банку.
Макс. Он стоял, засунув руки в карманы легкой куртки, его лицо было бледным от холода, а дыхание превращалось в маленькие облачка пара.
— Что ты здесь делаешь? — ее голос прозвучал резко, с ноткой истерики.
— Ты следишь за мной? Прекрати это!
Он не оправдывался. Его взгляд был серьезным и усталым.
— Уже слишком поздно для таких вопросов, не находишь? — тихо сказал он. — А вот что ты делаешь здесь, в три часа ночи, на замерзшей лавке? И почему у тебя в руках эта... отрава? — он кивнул на банку.
— Не твое дело! — она отпила еще один глоток, демонстративно.
— Часто тут прохожу, — продолжил он, словно не слыша ее. — Когда не спится. Старая привычка. Сегодня просто повезло наткнуться на тебя.
Он посмотрел на ее руки, сжимающие холодную банку. Они дрожали — и от холода, и от переизбытка эмоций. Он медленно подошел ближе, сел рядом на лавку, скрипящую под его весом. Он не смотрел на нее, а уставился куда-то перед собой.
— Дай, — мягко сказал он.
Она не понимала. Он аккуратно взял ее левую руку. Его пальцы были ледяными. Он снял с своей руки теплую, кожаную варежку и так же медленно, надел ее на ее дрожащую, холодную ладонь. Потом проделал то же самое с другой рукой. Его забота, такая простая и такая неожиданная. Она сидела чувствуя, как остатки ее обороны тают
Затем он взял у нее из рук банку с энергетиком, подошел к урне и выбросил ее. Пустая банка с грохотом ударилась о дно бака. Звук прозвучал удивительно громко
Когда он вернулся и сел, она уже не смотрела на него с вызовом. Она смотрела на свои руки в его огромных, не по размеру варежках, в которых пахло им — кожей, холодом и чем-то неуловимо знакомым.
— Я... я совсем забыла, — тихо, почти стыдливо, сказала она, — что завтра выходной. Мне никуда не надо.
— Я очень рад за тебя, — он ответил равнодушно
И тогда она не выдержала. Ее голова сама, будто против ее воли, опустилась ему на плечо. Он замер, а потом его рука осторожно легла ей на спину, мягко прижимая ее к себе. Она закрыла глаза, чувствуя, как холодный ветерок шевелит его волосы.
— Почему? — прошептала она в ткань его куртки. — Почему ты сказал, что твоя сестра умерла? Зачем было врать о таком?
Он глубоко вздохнул, и его грудь поднялась и опустилась под ее щекой.
— Потому что я хотел, чтобы ты увидела меня. Не чемпиона.. Не парня с деньгами и багажом семейных проблем. А просто... человека. Одинокого и несчастного. Таким, каким я себя тогда чувствовал. Я думал, что жалость... будет проще. Что это откроет тебе дорогу ко мне.
— Я не знаю, что мне делать, Макс, — ее голос дрогнул, и предательские слезы снова выступили на глазах, скатываясь по щекам и впитываясь в его куртку. — Я не знаю, куда мне дальше идти. С тобой — страшно. Без тебя... пусто.
— Прости меня, — он прошептал, и его губы коснулись ее волос. — Я хочу быть с тобой. Не как раньше.
— Так не может быть, — она выдохнула, рыдая. — Ты сделал мне слишком больно. Я не могу просто так это забыть.
— Я не прошу забыть. Я прошу дать мне шанс...
Он мягко отстранил ее, чтобы посмотреть ей в лицо. Его большие, холодные пальцы бережно вытерли ее слезы. Прикосновение было шершавым, но бесконечно нежным.
— Ты совсем замерз, — тихо сказала она, глядя на его покрасневшие от холода уши.
— А ты нет? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Она помолчала, потом, словно решившись на что-то, встала и взяла его за руку — ту самую, на которой теперь была только одна варежка.
— Пошли ко мне. Согреемся.
---
В ее квартире пахло кофе и ее духами. Они стояли в гостиной, в неловком молчании, сбросив верхнюю одежду. Напряжение, снятое холодом и слезами на улице, вернулось, полным невысказанных слов и непроизвольных взглядов.
Они сели на диван, между ними оставалось расстояние в полметра, но оно казалось непреодолимым.
— Я... я не думала, что все так обернется, — начала она, глядя на свои руки.
— Я тоже, — он сидел, наклонившись вперед, локти на коленях. — Я думал, ты меня ненавидишь. И будешь ненавидеть всегда.
— Я и ненавижу, — она сказала, но в ее голосе не было прежней силы. Была лишь усталость. — И... и нет. Одновременно. Это сводит с ума.
Он повернулся к ней, его глаза в полумраке комнаты казались бездонными.
— Я не прошу чуда, Каролина. Я прошу... шанса
Она посмотрела на него, и в этот момент что-то в ней дрогнуло окончательно. Все эти дни борьбы, гнева, попыток быть сильной — все это рухнуло
Она просто смотрела на него, и ее дыхание участилось. Он потянул ее к себе, медленно, давая ей время отступить, отказаться. Но она не сделала этого.
Их руки переплелись, дыхание смешалось. В полумраке комнаты они были всего лишь двумя силуэтами. Он целовал ее шею, ключицы, его губы были горячими на ее охлажденной коже. Она издавала тихие, сдавленные звуки, ее руки скользили под его свитером, ощущая твердые мышцы спины, шрамы, оставленные ремнями безопасности в авариях.
Он не спешил, словно боялся спугнуть хрупкость момента. Его пальцы, привыкшие сжимать руль на бешеной скорости, сейчас двигались с нежностью.
Когда ее грудь освободилась от лифчика, он не набросился на нее. Он замер, глядя на нее в полумраке
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я боялся, что больше никогда этого не увижу.
Ее кожа покрылась мурашками, от его слов, от того, как он смотрел на нее, словно она была чем-то хрупким и бесценным. Его ладонь медленно, почти невесомо, коснулась ее ключицы, затем скользнула ниже, обрисовывая контур груди. Прикосновение было настолько легким, что вызывало дрожь, похожую на зуд, но в тысячу раз приятнее. Она закрыла глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя.
Он наклонился и губами коснулся того места, где только что была его ладонь. Его губы были мягкими и влажными, они исследовали каждую выпуклость, каждую впадину, словно он запоминал ее на ощупь заново. Он водил носом по ее коже, вдыхая ее запах, и этот интимный, почти животный жест заставил ее сжать пальцы в его волосах.
— Макс, — простонала она
Он помог ей снять джинсы, его движения были неуклюжими и торопливыми лишь на секунду, выдав его собственное волнение. Когда они остались полностью обнаженными, он снова остановился, давая ей время осознать происходящее, давая это время и себе. Они смотрели друг на друга в серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь шторы.
Он лег рядом, и их тела соприкоснулись по всей длине. Кожа к коже. Жар от его тела согревал ее, прогоняя последние остатки ночного холода. Он снова поцеловал ее, и теперь в его поцелуе была вся та тоска, что копилась все эти месяцы. Он входил в ее рот медленно, но глубоко, его язык скользил и играл с ее языком, и она отвечала ему с той же немой страстью, цепляясь за его плечи, чувствуя, как напрягаются мышцы его спины под ее ладонями.
Его рука скользнула между ее ног, и она вздрогнула, инстинктивно попытавшись сомкнуть бедра. Но он не стал настаивать. Его пальцы лишь легонько, почти неслышно, поглаживали нежную кожу на внутренней стороне ее бедер, снова и снова, пока ее мышцы не расслабились, и она сама не открылась ему, стыдливая и влажная от желания.
— Я не причиню тебе вреда, — прошептал он, отрываясь от ее губ и глядя ей прямо в глаза.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потянула его к себе, прижимая его ладонь туда, где все ее тело кричало о его прикосновениях.
Он был до мучительности медленным и внимательным. Он изучал ее отклики, ее тихие вздохи и сдавленные стоны, учась заново, что ей нравится. Он нашел тот ритм и то давление, что заставляли ее выгибаться и цепляться за подушки рядом, и не отпускал, пока она не почувствовала, как внутри нее все сжимается и разжимается в предвкушении. Первую, тихую волну оргазма он подарил ей именно так — лишь пальцами, губами на ее шее и шепотом на ухе: «Вот видишь... Видишь, как это может быть...».
Но этого было мало. Им обоим было мало. Когда он, наконец, вошел в нее, они оба замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. Он вошел медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру
— Боже, Каролина, — он застонал, опустив голову ей на грудь, и она почувствовала, как дрожит все его тело.
Она обняла его ногами за спину, притягивая его глубже, и начала двигаться навстречу. Их ритм родился сам собой — не яростный и отчаянный, а глубокий, волнообразный, почти медитативный. Они не спешили к финишу. Они наслаждались каждой секундой этого путешествия, каждым трением, каждым вздохом, каждым поцелуем, который становился все более влажным и беспорядочным.
Он менял угол, глубину, находил новые точки, от которых у нее перехватывало дыхание. Он смотрел на нее, завороженный, наблюдая, как ее лицо искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне.
Когда вторая, более мощная волна начала подкатывать к ней, она закричала, впившись ногтями ему в спину. Ее тело выгнулось, и она почувствовала, как внутри нее все сжимается в судорожном, бесконечном экстазе. Ее крик стал для него сигналом. Он издал низкий, сдавленный стон, его бедра на секунду замерли, прижимаясь к ней в последнем, глубоком толчке, а затем его тело обмякло на ней, тяжелое, потное и абсолютно реальное.
Они лежали, не двигаясь, слушая, как их сердца стучат в унисон, постепенно замедляясь. Он не отстранился сразу, а остался внутри нее, его лицо было прижато к ее шее, а ее пальцы медленно перебирали его влажные волосы.
Никто не говорил ни слова. Слова были бы лишними. Все, что нужно было сказать, они уже сказали своими телами.
Он медленно, нехотя, отделился от нее и лег рядом, сразу же притянув ее к себе, чтобы их тела снова соприкасались. Он накрыл их обоих сброшенным с дивана пледом, и его рука легла на ее живот, влажная ладонь прижалась к ее коже.
— Спи, — прошептал он, целуя ее в макушку. — Я никуда не уйду.
И впервые за долгие-долгие месяцы, закрыв глаза и чувствуя его теплое дыхание на своей коже, Каролина поверила, что это — правда. Пусть ненадолго. Пусть только до утра. Но это была та правда, которой ей хватало, чтобы наконец-то уснуть.
Он отпустил ее запястье, и его руки поднялись к ее лицу, ладони прикоснулись к ее щекам, большие пальцы провели по скулам, стирая остатки влаги. Его прикосновения были бесконечно бережными
— Я так по тебе скучал, — прошептал он, прерывая поцелуй, чтобы прижаться лбом к ее лбу. — Ты не представляешь...
Они заснули. Ее голова лежала на его груди, и она, уже во сне, слышала ровный, гулкий стук его сердца — самый спокойный звук на свете. Его дыхание было глубоким и ровным, его рука, лежащая на ее спине, даже во сне не отпускала ее, как будто боялась, что она исчезнет.
В шесть утра на телефон Макса позвонили.
Пронзительный, рингтон, который он выставил на максимум для срочных вызовов. Макс вздрогнул всем телом, его рука сжала ее плечо. Он вырвался из объятий сна мгновенно, как будто и не спал — мышцы напряглись, сознание прочистилось за долю секунды. Каролина простонала, пытаясь зарыться лицом в его бок, уходя от этого вторжения.
— Алло, — его голос прозвучал хрипло, но собранно. Он слушал, и она, сквозь дрему, чувствовала, как меняется его тело. Расслабленность ушла, ее сменила знакомая, серьёзность
— Понял. Через два часа. Да. Готов.