9
Мир сжался до размеров темной, душной коробки его гостиной. Макс не помнил, как добрался до дома. Последние несколько дней пролетели в алкогольном тумане, вперемешку с острыми, как осколки стекла, воспоминаниями о провале. Он отключил все телефоны, не отвечал на стук в дверь. Он проиграл. Все. Он проиграл будущее, которое выстраивал годами. Все верили до последнего что у него будет пятый титул. Он проиграл женщину, чья улыбка грела его лучше любого чемпионского шампанского. Он проиграл самоуважение, превратившись в пустую, злую скорлупу. Он стоял на краю эмоциональной пропасти и смотрел в бездну, почти надеясь, что она поглотит его без остатка.
Именно в этот момент его навестил отец. Так как после гран-при они не виделись. Йос вошел без стука, отпихнув дверь плечом — привычный жест человека, который не ждет приглашения. Лицо отца скорчилось когда увидел депрессивного Макса, он запомнил его только как парня у которого есть цель, а сейчас страдает.
— Хватит, — прорычал Йос. Его голос, грубый и не терпящий возражений, рассек тишину как кнут. В нем не было ни капли жалости, ни снисхождения. Была та же старая, выкованная в гоночных гаражах жесткость, но на этот раз в ней сквозила не ярость, а какая-то новая, стальная решимость.
— Ты закончил с этим самосожжением? Или тебе мало? Хочешь посмотреть, как твоя карьера, которую мы строили с пеленок, превращается в мусор?
Макс, сидевший в кресле и уставившийся в потолок, даже не повернул головы. Глаза его были красными и пустыми.
— Убирайся.
— Нет. — Йос шагнул вперед, отбрасывая на пол тень, которая накрыла Макса целиком. Он грузно уселся напротив, заставляя сына встретиться с ним взглядом.
— Ты послушаешь меня сейчас. Я всю жизнь учил тебя быть сильным. Учил давить соперников, не оставляя им шанса. Учил побеждать. Но я не научил тебя одному — проигрывать. И прощать. В первую очередь — себя.
— Я не хочу об этом говорить, — сквозь зубы процедил Макс, закрыв глаза в которых были уже слёзы и сжимая кулаки так, что кости белели.
— А я хочу! — Йос со всей силы ударил кулаком по стеклянной поверхности журнального столика. Треснувшая паутинкой, она едва не разлетелась вдребезги.
— Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? Ты думаешь, я не разрушил что-то важное в своей жизни из-за собственного гнева и гордости? — Голос Йоса на мгновение дрогнул, выдав давнюю, глубоко запрятанную боль.
— Ты — мое отражение, Макс. Мое лучшее и мое худшее. И я смотрю на тебя сейчас и вижу в твоих глазах свои старые, неисправимые ошибки. Ошибки, за которые до сих пор расплачиваюсь.
Он помолчал, глядя на побелевшее, искаженное внутренней борьбой лицо сына.
— Ты проиграл титул. И что? Мир не рухнул. Солнце продолжает вставать. Ты проиграл его, потому что твоя голова была не в гонке. А она была не в гонке, потому что ты трусливо бежал. Бежал от единственного человека, который вытащил тебя из этой вечной гонки за чужими ожиданиями. От этой... Каролины.
Макс вздрогнул, услышав ее имя, как от удара током. Оно обожгло его сильнее, чем любое обвинение.
— Она ушла. Я опоздал. Все кончено.
— Найти того, кто ушел, заставить его поверить снова — это и есть единственная настоящая победа, — тихо, но очень четко сказал Йос. — Победа над своей гордыней. Над своим страхом быть уязвимым. Гонки... гонки всегда будут. Трассы, подиумы, команды... они никуда не денутся. А вот шанс стать по-настоящему счастливым... он выпадает, черт возьми, один раз в жизни. Ты готов всю жизнь просидеть в своем роскошном особняке, нося этот чемпионский титул, в абсолютно пустом доме?
Эти слова прозвучали как приговор, оглашенный безжалостным судьей. Макс поднял на отца глаза, и в них впервые за долгое время не было слепого, животного гнева. Была растерянность, боль и почти детская, отчаянная мольба о помощи.
— Что мне делать? Она наверное меня и видеть не хочет.. — прошептал он, и его голос сломался.
— Что ты всегда делаешь, когда хочешь победить? — Йос тяжело поднялся на ноги.
— Ты борешься. До последнего вздоха. Ты не сдаешься после первой же аварии, какой бы тяжелой она ни была. Найди ее. Скажи ей все. Всю правду, какой бы уродливой она ни была. Без утайки. Без этой твоей дурацкой, мальчишеской гордости. Упади на колени, если нужно. Умоляй. Но борись. Как никогда в жизни не боролся.
И когда Йос ушел, хлопнув дверью, в голове у Макса, окутанной пеленой отчаяния, наконец-то брезжил слабый, но ясный свет. Гнев и самобичевание медленно отступали, уступая место новой, холодной и четкой решимости. Он был гонщиком. А гонщики не сходят с дистанции.
---
Но по дороге к дому Марты его осенило. Он резко свернул на обочину, заставляя шины визжать. Марта. Она смотрела на него с таким пониманием... Слишком большим, слишком всевидящим пониманием. Она знала. Она прекрасно знала, кто он, и где Каролина. Она просто не хотела говорить ему, чужому, пришедшему с заплаканными глазами и опоздавшему на долгие, мучительные месяцы. Она проверяла его. И он с треском провалил эту проверку, придя с пустыми руками и полным сердцем отчаяния.
Он развернулся и снова понесся по знакомой дороге, к старому дому, где пахло яблочным пирогом и уютом, которого он был лишен.
Дверь открылась. Марта, увидев его, не удивилась. Она лишь глубоко вздохнула, и в ее мудрых, иссеченных морщинами глазах мелькнула тень усталой печали.
— Вернулся, милый? Я думала, ты не вернешься. Что, снова пришел жаловаться?
— Вы знали, — сказал он не как обвинение, а как констатацию факта. Его голос был ровным.
— Вы знали, где она. Вы солгали мне.
Марта внимательно, изучающе посмотрела на него, словно взвешивая его душу.
— А что мне оставалось, сынок? Смотреть, как она снова и снова плачет из-за тебя? Она как внучка мне. Я ее берегу. От всех, кто ее ранит. А ты... ты с самого начала от нее скрывался. Прятал свое настоящее лицо, свое имя. Почему я должна была тебе доверять? Доверие нужно заслужить. А ты что сделал, чтобы его заслужить? Пришел и потребовал?
— Потому что я люблю ее, — голос Макса дрогнул, сдавив горло. — И я пришел это исправить. Не потребовать. Исправить.
— Опаздываешь, — покачала головой Марта, но в ее глазах что-то дрогнуло, лед тронулся. Она увидела в нем не звезду, не избалованного богача, а просто изломанного жизнью, запутавшегося парня, который пытается найти дорогу назад.
— Она уже не та, Макс. Боль меняет людей.
— Пожалуйста, — это слово далось ему труднее, чем любая победа на трассе, чем любое поражение. Оно стоило ему всей его гордости. — Дайте мне шанс. Дайте мне ее адрес. Один шанс.
Марта долго смотрела на него, взвешивая что-то про себя. Взвешивая его боль, его искренность и боль Каролины. Наконец, она медленно кивнула.
— Хорошо. Но помни: если ты снова причинишь ей боль, если хотя бы одна слезинка упадет из-за тебя, я сама найду тебя на краю света, невзирая на твои гоночные титулы, и вырву тебе все твои волосы пучками. Понял меня, милый? Я не шучу.
Она разорвала уголок газеты и корявым почерком вывела адрес. Макс, не веря своему счастью, схватил заветный клочок бумаги, как тонущий — соломинку, и выбежал из подъезда, не помня себя от надежды.
---
Новый адрес был в холодном, стерильном, современном жилом комплексе из стекла и бетона. Не ее стиль. Совсем не ее. Макс мчался по лестнице, не дожидаясь лифта, его сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груси. Он нашел дверь, вдохнул полной грудью и нажал на звонок.
Тишина. Потом быстрые, легкие шаги. Дверь открылась.
И вот она. Каролина. Но это была не та девушка, которую он помнил. Исчезла та мягкая, немного робкая теплота, которая когда-то согревала его. Перед ним стояла женщина с прямой спиной, собранными в тугой, строгий пучок волосами, в вязаном свитере скрывавшем ее хрупкость. Ее глаза, всегда такие ясные и доверчивые, теперь были холодными, неузнаваемыми и бездонными, как озеро в зимнюю ночь. Она изменилась так сильно, что Макс на секунду остолбенел, потеряв дар речи. Она выглядела... сильной. Непробиваемой. Закаленной в огне собственной боли. И от этого осознания ему стало до слез, до физической тоски больно.
Увидев его, она замерла. Шок на ее лице сменился ледяной, отточенной маской безразличия.
— Ты? — одно-единственное слово, прозвучавшее как выстрел и приговор одновременно.
— Каролина, я... — он запнулся, все заранее приготовленные слова рассыпались в прах перед этим новым, незнакомым воплощением ее души.
— Что ты здесь делаешь? — ее голос был тихим, ровным и оттого невероятно опасным.
— Ты уже все разрушил. Доволен? Чего тебе еще нужно? Устроить финальное шоу, чтобы потешить свое эго?
— Я пришел объясниться. Прошу, дай мне просто сказать, — он умолял, и это было унизительно, но сейчас это не имело значения.
— Объясниться? — она фыркнула, и в ее глазах вспыхнули слезы, которые она тут же с яростью смахнула, словно они были признаком слабости. — Ты исчез! В один день ты просто растворился в воздухе! Ты бросил меня, даже не попрощавшись, не оставив ни записки, ни слова! Я думала, что ты в беде, что с тобой что-то случилось! А ты... — ее голос наконец сорвался, выдавая сдерживаемую ярость,
— ты просто взял и стер меня из своей жизни, как какую-то досадную ошибку! Как ненужную вещь!
Она сделала шаг к нему, ее тело напряглось, как у пантеры, готовой к прыжку.
— А потом, спустя недели, я случайно увидела тебя по телевизору. На подиуме. С другим трофеем. Макс Ферстаппен. Чемпион. Мировая звезда. И вся наша история, каждый наш разговор, каждое наше «секретное» место... это была сплошная, уродливая ложь. Ты притворялся кем-то другим. Ты смотрел на меня и думал что? «Вот дурочка, верит в эту сказку»? Я тебя любила! — ее голос сорвался на пронзительный, полный неизбывной боли крик, от которого сжалось сердце Макса. — Я любила того простого парня, которым ты притворялся! А его, оказывается, никогда не существовало!
Она с силой, в которой была вся ее накопленная боль, толкнула его в грудь, отбрасывая назад, в безликий, холодный коридор.
— Уходи! — закричала она, и по ее идеально сдержанному лицу, наконец, потекли ручьи слез, смывая маску. — Уходи и никогда не возвращайся! Я ненавижу тебя! Ненавижу за твою ложь и за то, что заставил меня себя ненавидеть за свою собственную глупость и доверчивость!
И прежде чем он успел найти хоть какие-то слова, хоть один звук, чтобы остановить этот ураган боли и гнева, она изо всех сил, с грохотом, хлопнула тяжелой дверью прямо перед его лицом. Глухой, финальный удар прозвучал как выстрел, положивший конец всем надеждам.
Макс остался стоять в пустом, продуваемом ледяным сквозняком коридоре, прижав ладонь к холодному дереву, за которым слышались ее сдавленные, разрывающие душу рыдания. Он проиграл. И на этот раз это поражение было в тысячу раз больнее любого, что он мог себе представить на трассе. Он стоял по ту сторону двери, по ту сторону ее жизни. И никакой титул, никакая слава не могли вернуть ему то, что он так бездарно потерял.