8
Главный корпус редакции «Flora Magna» располагался в отреставрированном особняке XIX века, памятнике архитектуры. Чтобы попасть к себе в кабинет, Каролина каждый день проходила длинной анфиладой залов. Сначала — вестибюль с черно-белым мраморным полом, где ее шаги отдавались легким эхом, и массивной хрустальной люстрой, чьи подвески по утрам отбрасывали на стены радужные зайчики. Потом — галерея портретов всех главных редакторов, суровых мужей в золоченых рамах, чьи выцветшие глаза, казалось, провожали ее, новую хранительницу их наследия.
Затем следовал Главный читальный зал, или, как его называли между собой сотрудники. Это было просторное, круглое помещение с куполообразным стеклянным потолком, под которым витала тихая, почти священная атмосфера. Полки из темного дуба, поднимавшиеся до самого купола, хранили в себе не просто книги, а гербарии мировой ботанической мысли: от первых фолиантов с гравюрами Трагуса до современных монографий по молекулярной филогенетике. Воздух был густым и пыльным, но это была особая пыль — пыль знаний, пахнущая старинной бумагой, кожей переплетов и засушенными лепестками, которые кто-то когда-то использовал как закладку.
И только миновав этот храм, она попадала в современный административный корпус — тихую, кабинетную зону с мягким ковровым покрытием, поглощающим любые звуки.
Это была бывшая гостиная, и его историческое назначение чувствовалось в высоких потолках с лепниной в виде виноградных лоз и в камине из белого мрамора, который теперь был заставлен старыми подшивками журналов. Но главным украшением было окно-эркер, целый стеклянный выступ, создававший ощущение беседки. Сидя за столом, она могла боковым зрением видеть три разные перспективы сада.
Ее работа не ограничивалась красной ручкой и пометками «исправить» или «удалить». Она была соавтором, невидимым миру. Она брала сырой, часто корявый академический текст и превращала его в алмаз — отточенный, ограненный и готовый к тому, чтобы сиять.
Утро начиналось с «биологической разведки». Она просматривала свежие научные базы данных, отслеживая новые публикации по ее профилю. Мир ботаники жил своей жизнью: где-то открыли новый вид, где-то опровергли старую теорию. Нужно было быть в курсе, чтобы не пропустить устаревшие или опровергнутые данные в поступающих рукописях.
День был посвящен «полевой работе» с текстами. Это была ювелирная, почти медитативная деятельность. Она проверяла не только грамматику, но и логику: следование ли методологии заявленным целям, не противоречат ли выводы полученным результатам, не слишком ли смелые обобщения делает автор на основе скромных данных.
Вечер часто заканчивался менторством. К ней, как к молодому, но уже авторитетному специалисту, начали прикреплять новых стажеров. Она учила их не только правилам оформления библиографии, но и «чувству текста» — умению слышать голос растения сквозь сухие строчки описания. Она видела в их глазах тот же трепет, что был когда-то у нее, и это одновременно согревало и вызывало горькую ностальгию.
На работе ее тело выполняло свои функции с механической точностью, в то время как сознание вело свою, отдельную жизнь.
Во время планерок. Она сидела с идеально прямой спиной, кивая в такт словам, ее ручка делало пометки в блокноте. Внешне — полная вовлеченность. А внутри в это время проигрывался какой-нибудь эпизод из прошлого. Например, как они сидели в парке, и он, слушая ее, запустил руку в ее волосы. Ощущение его пальцев на затылке было таким ярким, что по коже пробегали мурашки. Она чувствовала призрачное прикосновение и в тот же миг — леденящий укол предательства. Ее лицо при этом оставалось абсолютно невозмутимым. Она могла задать уточняющий вопрос по докладу, в то время как внутри нее кричали: «Зачем? Почему ты все испортил?»
Во время редактирования. Читая сложные научные тексты, она мысленно могла вести с ним диалог. «Вот видишь, — говорила она воображаемому Максу, — это исследование о микоризе. Гриб и дерево. Настоящий симбиоз, основанный на взаимности. А у нас что было? Паразитизм? Ты вытянул из меня все соки под видом любви и исчез». И ее рука, твердая и уверенная, выводила на полях: «Увеличить выборку. Проверить статистическую значимость».
Иногда тоска прорывалась на поверхность на микроскопическом уровне. Внезапно она могла слишком сильно сжать карандаш, и грифель ломался с тихим щелчком. Или ее взгляд, устремленный в окно, замирал надолго, становясь пустым и стеклянным, пока коллега, окликнув ее, не возвращал ее в реальность. Она тут же выдавала обезоруживающую, легкую улыбку: «Простите, задумалась»
Визиты к Марте были частыми
Прогулка к старому дому была уже родной. Она замедляла шаг, вдыхая знакомые, чуть затхлые запахи подъезда. Каждая ступенька лестницы была ступенью назад во времени. На третьем этаже, прежде чем позвонить, она на несколько секунд закрывала глаза, пытаясь поймать эхо — эхо своего старого смеха, его шагов. Это было болезненно, но по-своему приятно, как ковыряние заживающей раны.
В квартире. Здесь она позволяла себе быть чуть-чуть слабее. Запах пирогов и лекарств действовал на нее как наркотик, вызывая ностальгический трип. Она ловила себя на том, что искала глазами на диване вмятину от его тела. Слушая рассказы Марты, она мысленно дорисовывала его в кресле напротив: вот он улыбается, вот он шутит, вот он молча слушает.
Моменты срыва. Иногда что-то — фраза Марты, знакомый предмет — пробивало брешь. «А помнишь, Макса, как он за тобой приходил?». В этот миг Каролина чувствовала, как по лицу расползается предательская теплота, а в глазах темнеет. Она резко отворачивалась, делая вид, что поправляет прядь волос, чтобы пальцами смахнуть навернувшуюся слезу. Глотала комок в горле и отвечала чуть сдавленным, но ровным голосом: «Да, Марта, помню».
Ночь была временем, когда ее самообладания подвергалась штурму. Без ритуалов, без униформы, без коллег — она оставалась один на один с призраками.
Ей снились не кошмары в классическом понимании, а искаженные сюрреалистические коллажи. Один сон: она пытается прочитать ему свою статью, но все слова превращаются в гоночные трассы, которые закручиваются в спираль и уходят в небо, увлекая его за собой.
Она просыпалась не просто с тяжестью на душе. Ее тело помнило боль лучше разума. Сердце колотилось, как загнанное животное, в висках стучало, в груди была настоящая, физическая боль — сжимающая, жгучая, как при сердечном приступе. Иногда она просыпалась с криком, заглушенным подушкой. Иногда — в полной тишине, но с мокрым от слез лицом.
После такого пробуждения она уже не пыталась заснуть. Она шла на кухню, варила чай и садилась на подоконник, глядя на спящий город. Это было ее ночное дежурство. Она вела внутренний диалог, пытаясь себя успокоить, уговорить, примирить с реальностью. Иногда она брала его старую, забытую им кружку ту самую, с которой он пил кофе и просто держала ее в руках, ощущая шероховатость керамики.
В сумочке рядом с дорогой ручкой и служебным пропуском лежали два предмета: склянка с успокоительными каплями на случай внезапной панической атаки и смятая черно-белая распечатка его фотографии из гоночного журнала. Она носила ее с собой как талисман-оберег, как напоминание о масштабе обмана. Время от времени она на нее смотрела, чтобы снова почувствовать укол боли — словно проверяла, жива ли она еще.
В теле постоянное напряжение вылилось в тихие, но упрямые симптомы: легкий тремор пальцев, который она контролировала силой воли; сжатые до боли челюсти, из-за чего по утрам болела голова; и главное — эта вечная, ледяная пустота в солнечном сплетении, которая не проходила никогда, даже когда она смеялась над шуткой коллег.
_____
Абу-Даби. Последняя гонка сезона. Ночь, жарко, даже несмотря на ноябрьский вечер. Прожектора ярким белым светом выхватывали из темноты трассу Яс Марина, превращая ее в ослепительный рукотворный день. Судьба чемпионского титула висела на волоске. Максу нужно было только финишировать впереди Ландо Норриса
Но с самого начала все пошло наперекосяк. Стартовая решетка, проблемы с энергосистемой на прогревочном круге, вылившиеся в потерю позиции уже на первом повороте. Ландо, наоборот, стартовал как из пушки. Его Макларен был идеален. Макс гнал за гранью возможного, пилотируя с той самой слепой яростью, что когда-то была его оружием, а теперь стала проклятием. Он видел перед собой не трассу, а лицо Кары. Ее глаза, полные боли и вопросов, которые он так и не услышал. Каждый пропущенный апекс, каждая крошечная ошибка на торможении казались ему метафорой его собственного провала в жизни.
На 38-м круге, пытаясь отыграть у Норриса доли секунды в борьбе за второе место, он пошел в атаку в 6-м повороте. Это был отчаянный, почти самоубийственный маневр. Его переднее антикрыло оказалось в пределах вихря «грязного воздуха» от машины Ландо. Макс почувствовал, как нос его болида теряет прижимную силу. Он инстинктивно дернул руль, пытаясь спасти ситуацию, но было поздно. Занос, полная потеря контроля, и он с размаху врезался в отбойник.
Тишина в шлеме. Не оглушающая, как в Шанхае, а мертвая, леденящая. Он видел, как мимо него, словно в замедленной съемке, пронесся оранжевый Макларен Ландо. Пронесся к его титулу.
В гараже Ред Булл царила атмосфера похорон. Макс, не смотря ни на кого, прошел в свою комнату, хлопнув дверью так, что содрогнулась перегородка. Он швырнул шлем об стену, с треском разбив визор. Потом последовали перчатки, балаклава. Он рычал, как зверь, сметая со стола бутылки с водой, планшет с телеметрией. Потом силы оставили его, и он рухнул на колени, уткнувшись лбом в холодный металлческий шкаф. И тогда, впервые за много лет, по его щекам потекли горячие, беспомощные слезы. Он плакал не о титуле. Он плакал о ней. О том, что в погоне за призрачным счастьем в ее лице, он потерял и его, и ее. Он был абсолютно, беспросветно одинок.
Его поддерживали все. Руководитель
, сжав зубы, хлопал его по плечу, говоря: «Бывает, Макс. Мы вернемся». Отец, Йос, звонил, его голос был жестким, но в нем проскальзывала тревога. Даже Дэниел Риккардо оставил ему голосовое сообщение с поддержкой. Но Макс был глух. Он отключил все телефоны, забаррикадировался в номере отеля, отказываясь выходить. Он был в ловушке собственного ада, и единственным призраком, который там обитал, была она. Каролина. Ее улыбка, ее смех, тот самый букет полевых цветов, который он послал в порыве отчаяния и надежды.
Через несколько дней состоялась церемония награждения. Ландо, сияя, поднимал над головой хрустальный кубок Чемпиона мира. Макс смотрел на него не с завистью, а с агрессивной, немой злостью. Он ненавидел его не как соперника, а как живое воплощение своего провала. Взгляд Макса был острым, и Ландо, поймав его, на мгновение смутился, отведя глаза. Вся ярость, все отчаяние последних месяцев были сконцентрированы в этом взгляде. Он смотрел на Ландо, но видел все свои ошибки, всю свою боль.
И в тот самый момент, когда под сводами зала раздался гимн в честь нового чемпиона, в голове Макса что-то щелкнуло. Он не мог больше так жить. Он не мог дышать этим воздухом, полным поражения и фальши.
Не задерживаясь на послегоночные вечеринки, он тут же, из зала церемонии, на своем телефоне купил билет. Не в Монако, не на очередные промомероприятия. Он купил билет в Нидерланды. Один билет.
Он сидел у иллюминатора, сжимая в руках пустой пластиковый стакан. Он не спал всю ночь, его глаза были красными от бессонницы и слез. Он смотрел на облака, плывущие внизу, и не думал ни о гонках, ни о титуле. Он думал о том, как она смеялась. Он был пустой оболочкой, несущейся к единственному месту, которое сейчас имело для него значение.
Приземление. Резкий, влажный ветер с Северного моря, знакомый до слез. Запах моря, сырости и свободы. Родной язык в аэропорту Схипхол. Все было родным, но ничто не приносило утешения. Он был чужим в собственной стране.
Он не поехал к родителям. Не поехал на свою виллу. Арендованный в аэропорту «Порше» помчался по знакомым дорогам. Он ехал на автопилоте, сердце колотилось в груди, как молот. Он мчался не домой, а к ее прошлому дому. К тому самому дому в пригороде, где она жила, когда они познакомились, и откуда она, как он знал от своего ассистента, съехала несколько месяцев назад.
Он припарковался на знакомой улице, его руки дрожали. Он подбежал к подъезду, нажал кнопку домофона. Мгновение тянулось вечностью. Наконец, щелчок, и дверь открылась. Он взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта, и остановился перед ее дверью. Его дыхание сбилось. Он глубоко вздохнул и нажал на звонок.
Дверь открылась не сразу. Потом щелкнул замок, и на пороге появилась пожилая женщина с добрым, но уставшим лицом. Марта.
Макс замер, его мозг отказывался верить.
— Я... я ищу Каролину, — выдохнул он, его голос сорвался.
Марта внимательно посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло понимание. Она узнала его. Не чемпиона, не звезду, а того парня, который приходил к Каролине и чье исчезновение так ранило девушку.
— Ее здесь больше нет, милый, — мягко сказала Марта. — Она уехала. Еще несколько месяцев назад. Сняла квартиру в другом районе, подальше отсюда. Говорила, что нужно начать все заново.
Макс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опоздал. Он примчался на край света, к ее порогу, но она исчезла.
— Вы... вы не знаете, где она сейчас? — его голос был полон такой беззащитной мольбы, что сердце Марты сжалось.
Женщина покачала головой, и в ее взгляде была бесконечная жалость.
— Нет, сынок. Не знаю. Она только звонит иногда, проведает старуху. Больше она ничего не сказала.
Макс медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он развернулся и пошел вниз по лестнице, каждый шаг отдаваясь в его душе оглушительным эхом окончательного, тотального поражения. Он стоял на пустой, темной улице в своем родном городе и был абсолютно, безнадежно один. Его гоночный сезон закончился. И теперь, казалось, закончилась и его жизнь.