Исправление траектории

Шанхайская международная гоночная трасса пылала под непривычно палящим для апреля солнцем. Воздух, обычно влажный и прохладный в это время года, был густым и раскаленным, дрожащим маревом поднимаясь от темного асфальта, впитывавшего жар. Этот жар смешивался с едкими запахами горячего масла, раскаленных тормозных колодок и выхлопных газов, создавая уникальный «аромат» Формулы-1. Гул толпы на трибунах, насчитывающей более двухсот тысяч человек, был низким, непрерывным гудением, которое лишь изредка прорывалось ревом, когда по прямой проносился один из болидов. Но этот гул тонул в оглушительном, всепоглощающем реве двадцати мощнейших гибридных силовых установок — симфонии мощи и технологии, готовой к жестокому балету на пределе возможностей.

Для Макса этот уик-енд с самого начала не задался. Свободные заезды в пятницу и квалификация в субботу прошли в нервной, изматывающей борьбе. Его та самая машина, что доминировала в начале сезона, внезапно стала капризной и непослушной. Инженеры ночи напролет проводили за мониторами, пытаясь поймать неуловимый баланс, но машина то недокручивала на быстрых поворотах, то теряла сцепление с покрышками на медленных. Она была не стабильной платформой, а живым, своенравным существом, сопротивляющимся его воле. А соперники, почувствовав слабину, активизировались. Ярко-красные «Феррари» Шарля и Льюиса были невероятно быстры на прямых, а серебристые «Мерседесы» Кими Антонелли и Джорджа Рассела, как всегда, демонстрировали точность. Они дышали в спину, давили, не оставляя ни метра пространства для ошибки.

Но главная проблема была не в технике. Она была в его голове, в том хаосе, что царил за внешним фасадом холодной концентрации.

С самого утра, с того момента как он проснулся в своем стерильном номере отеля и увидел в окно очертания трассы, его преследовал навязчивый, словно выжженный на сетчатке, образ. Не образ апекса поворота или идеальной траектории, а лицо Каролины. Ее глаза, большие, ясные, полные недоумения и бездонной, немой боли в тот момент, когда он уезжал из ее квартиры. Он видел это лицо перед собой, на визоре своего шлема, когда пытался сконцентрироваться на прогревочном круге, проходя мимо мелькающих пятен рекламных баннеров. Он слышал отголоски ее тихого, спокойного голоса, рассказывающего о своих орхидеях, об их капризном характере, в те редкие, драгоценные секунды затишья на пит-лейн, когда инженеры что-то настраивали, а он, закрыв глаза, пытался поймать состояние потока.

«Соберись, черт возьми! Соберись!» — мысленно кричал он сам себе, с такой силой сжимая руль в перчатках, что костяшки побелели. Он был машиной для победы, роботом, запрограммированным на скорость. Его разум должен был быть чистым, как отполированный алмаз, без единой трещины, без единой эмоциональной помехи. Но чем яростнее он пытался выкинуть ее из головы, тем навязчивее становились воспоминания. Они накатывали приступами, волнами тоски. Запах ее квартиры — недорогой, но вкусный кофе, влажная земля в цветочных горшках и легкий, едва уловимый аромат ее духов, что-то цветочное и свежее. Тепло ее кожи под его пальцами, когда он случайно касался ее руки. То ощущение покоя, тишины и простого человеческого тепла, которое он, казалось, обрел рядом с ней, в этом маленьком мире, далеком от гламура и давления паддока, и которое теперь было безвозвратно утеряно из-за его же глупой, непростительной лжи.

Гонка началась. Пять красных сигналов погасли, и двадцать монстров из углепластика и металла рванули с места, поднимая вихри резиновой пыли. Старт был чистым, он сохранил вторую позицию, уступив лишь стремительному Леклеру на «Феррари». Первые десять кругов шли в жесткой, но контролируемой борьбе. Он чувствовал машину, каждую кочку, каждый микропрофиль асфальта, передающийся через рулевое колесо. Он чувствовал трассу, ее ритм, ее душу. Но этот чертов щемящий комок в груди, холодный и тяжелый, никуда не девался. Он был как заноза в сознании, крошечный, но невыносимо болезненный осколок, мешающий ему полностью отдаться скорости, стать с машиной одним целым.

На пятнадцатом круге, когда шины уже начали терять оптимальное сцепление, а топливная нагрузка уменьшилась, открывая новые возможности для атаки, произошло то, что стало началом конца. Он попытался атаковать Шарля на выходе из быстрого правого поворота, одного из самых сложных на трассе, где перегрузки достигали 5G. Это был сложный, дерзкий, но проходимый маневр, требующий ювелирной точности и ледяной уверенности. Он видел брешь, узкую, как игольное ушко, но существующую — крошечную задержку Феррари на выходе из поворота. И в этот самый момент, когда его мозг должен был с холодной, бездушной точностью рассчитать траекторию, силу торможения и момент открытия газа, его подсознание выдало ему воспоминание. Яркое, как вспышка. То самое, как Каролина смотрела на него, когда он, запинаясь и с трудом подбирая слова, рассказывал ей о Виктории, о своем бывшем менеджере, с которой у него когда-то были отношения, и которую он по глупости представил как «знакомую», породив паутину лжи. В ее взгляде в тот момент не было страха или жалости. Было глубокое, пронзительное понимание. Понимание его боли, его страха перед близостью, его неумения быть настоящим. И это понимание, эта молчаливая эмпатия, обожгла его сейчас, в пылу гонки, сильнее, чем раскаленный выхлопной коллектор.

Он на долю секунды, на одно ничтожное мгновение, замешкался. Его правая нога, мышечная память которой должна была с ювелирной силой ударить по тормозу, дрогнула. Педаль газа была отпущена на мгновение позже, чем требовала идеальная траектория. Этой миллисекунды, этого кванта времени, хватило.

Его машина, обычно послушное продолжение его воли, идеальный инструмент в его руках, вдруг стал просто неуправляемым куском металла. Передние колеса, перегруженные запоздалым торможением, потеряли сцепление с трассой. Он почувствовал, как зад машины начинает заносить, описывая дугу, не предусмотренную никакой физикой. Его руки на руле сжались в судорожной попытке поймать скольжение, инстинктивно вывернув руль в сторону заноса, но было уже поздно. Инерция была неумолима. Машину резко развернуло. Он с жутким, душераздирающим скрежетом углепластика и металла боком врезался в барьер из мягких блоков на относительно невысокой скорости, но с такой силой, что его тело рвануло вперед, удержанное лишь шеститочечными ремнями.

Тишина в шлеме после оглушительного рева двигателя, визга шин и глухого удара была оглушающей, абсолютной. Он сидел, не двигаясь, смотря на перекошенный, смятый нос его болида и на узкую полоску голубого, безразличного неба в крошечный просвет между обломками обвеса. Первой пришла не физическая боль — удар был жестким, но не травматичным, — а волна абсолютной, животной, примитивной ярости. Ярости на себя. На свою слабость. На свою глупость. Он ударил кулаком по рулю, потом еще, и еще, с силой, способной сломать кость, пока не почувствовал, как сквозь плотный материал перчатки проступает влага — он содрал костяшки в кровь.

— Макс? Макс, ты в порядке? Отзовись! Дампинг, проверь дампинг! — в его шлеме звучал взволнованный, срывающийся на крик, его гоночного инженера.

Он не ответил. Он просто сидел и дышал, тяжело и прерывисто, как раненый зверь, загнанный в угол. Через несколько минут, которые показались вечностью, к нему подбежали маршалы в оранжевых комбинезонах и медики с тревожными глазами. Они помогли ему расстегнуть ремни, вынуть рулевое колесо. Он отмахнулся от их помощи, его движения были резкими, отрывистыми, полными немой агрессии. Он сам выбрался из разрушенного кокпита, его комбинезон был в пыли и мелких осколках. Он прошел пешком вдоль трассы до пит-лейн, не глядя на трибуны, на тысячи глаз, следящих за его унижением, на камеры, транслирующие его провал на весь мир, на команду Ред Булл, которая встречала его мрачными, разочарованными лицами. Его взгляд был устремлен внутрь себя, в тот адский, пожирающий огонь самообвинения, что пылал в его груди, сжигая все на своем пути.

В гараже, пахнущем свежей краской, гоночной резиной и напряжением, его уже ждал Хорнер. Его босс, его менеджер, человек, который видел его взлеты и падения. Лицо Кристиана было напряженным маской, за которой скрывалась буря эмоций — от разочарования до беспокойства.

— Макс, — начал он, опуская голос, чтобы не слышали механики. — Что случилось? Данные показывают, ты просто... отпустил тормоз. Слишком поздно. Чистейшая, классическая ошибка гонщика.

Макс с силой сорвал с головы балаклаву, пропитанную потом, и швырнул ее на пол, как выброшенный мусор.
— Я знаю, что это была за ошибка! — его голос был хриплым от сдерживаемой ярости и физического напряжения. — Не надо мне этого рассказывать, Кристиан! Я там был!

— Но почему? — Кристиан не отступал, его голос стал жестче. — Ты был быстрее Шарля. У тебя был идеальный темп, мы считали стратегию на оверкат. Ты просто должен был ждать. Терпение, Макс, черт возьми! Мы сто раз проходили этот поворот на симуляторе! Ты знаешь его лучше, чем собственный дом!

— Я ЗНАЮ! — закричал Макс, и его крик, полкий ярости и отчаяния, эхом отозвался в стерильном пространстве гаража. Механики, инженеры, техники — все замерли, опустив глаза, стараясь не смотреть в их сторону, делая вид, что заняты разбором оборудования. — Я знаю этот поворот лучше, чем собственное имя! Просто... сегодня не мой день. Понимаешь? Не мой день!

— Не твой день? — Кристиан покачал головой, его голос стал тише, но от этого еще тверже и опаснее. — Макс, так не работает. Не в этом спорте. У нас контракт. У нас обязательства перед спонсорами, перед Ред Булом, перед Хондой. Команда из ста человек работает сутки напролет, не видя семьи, чтобы дать тебе самую быструю машину на гриде. А ты приходишь и говоришь «не мой день»? Это не ответ. Это отмазка. У тебя проблемы? Личные? — Кристиан шагнул ближе. — Ты не в себе уже несколько недель. Ты отстраненный, раздражительный. На тестах в Австралии ты был не сфокусирован. Поговори со мной. Я не могу помочь, если не знаю, что происходит.

Макс смерил его взглядом, полным такой немой, леденящей ненависти, что Кристиан, привыкший к его вспышкам гнева, невольно отступил на шаг. Это была не ярость на него, а ярость на весь мир, выплеснувшаяся наружу.
— У меня нет проблем, — прошипел Макс, обводя взглядом гараж, чувствуя на себе тяжелые взгляды команды. — Со мной всё в порядке. Абсолютно. Оставь меня. Просто... оставь меня в покое.

Он развернулся и резко вышел из гаража, оставив за собой гробовую, давящую тишину, нарушаемую лишь гулом вентиляции. Он не пошел на обязательный разбор полетов с инженерами, не стал смотреть телеметрию, которая с безжалостной точностью показала бы его промах. Он прошел через паддок, этот позолочый мир спонсорских презентаций и светских бесед, отталкивая назойливых журналистов с микрофонами, игнорируя их вопросы, и направился в свой стерильный, безликий номер в отеле «Swissôtel», прилегающем к трассе.

Дорога казалась бесконечной. Каждый шаг по роскошному ковровому покрытию коридоров отдавался в его висках молотом ярости и стыда. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что позволил личным чувствам, этому дурацкому, сентиментальному приступу тоски по какому-то мимолетному, земному увлечению, разрушить его концентрацию, стоить ему очков, а возможно, и победы в гонке. Он — Макс, хладнокровный боец, машина для победы, чемпион мира. Его жизнь была подчинена одной цели — быть первым. А не какой-то сентиментальный, слабый идиот, который не может справиться с мыслями о женщине, о ее глазах, о ее простых полевых цветах.

Он захлопнул за собой тяжелую дверь номера и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Гнев был таким густым и плотным, что он почти физически чувствовал его вкус на языке — горький, металлический, как кровь. Он с силой, со всей дури, ударил кулаком по стене, и гипсокартон с глухим, удовлетворяющим стуком подался под ударом, оставив вмятину. Ему было мало. Адреналин все еще бушевал в крови. Он хотел крушить, ломать, уничтожать все вокруг, превратить этот идеальный номер в руины, как он превратил в руины свою гонку. Но вместо этого, истомленный моральным и физическим истощением, он медленно сполз по стене на пол и уставился в пустоту перед собой, в бездушный интерьер отеля.

Именно в этот момент, в этой оглушительной тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом города, до него стало медленно, неумолимо доходить. Это не было просто «не его день». Это был системный сбой. Его знаменитая, легендарная вспыльчивость, которую одни называли напором и волей к победе, а другие — несдержанностью и незрелостью, всегда была его главным оружием. Она давала ему ту яростную, неконтролируемую энергию, которая выталкивала его за пределы возможного, заставляла идти на риски, которых другие боялись. Но теперь это оружие, эта самая суть его характера, развернулось против него самого. Оно стоило ему не только любви — или того, что могло бы ею стать, — Кары, ее доверия, того тихого пристанища, что она предлагала. Теперь оно грозило разрушить единственное, что у него оставалось, единственное, что он по-настоящему умел делать, — его карьеру. Его титул. Его наследие в спорте.

Он сидел так несколько часов, не двигаясь, погруженный в пучину самоанализа. За окном смеркалось, неоновые огни Шанхая начинали зажигаться, окрашивая комнату в синеватые отсветы. В его отключенном телефоне, лежащем в стороне, накапливались десятки сообщений и пропущенных звонков — от команды, от спонсоров, от отца, Йоса, чей голос, полный разочарования, он боялся услышать больше всего на свете. Но он не обращал на это внимания. Он был один на один с самым страшным, самым безжалостным противником, которого невозможно было обогнать или переиграть тактически, — с самим собой, с демонами, которых он так тщательно пытался запереть в самом дальнем уголке своего сознания.

---

Тем временем, за тысячи километров от Шанхая, в Нидерландах, только-только вступающей в свою короткую, прохладную весну, Каролина заканчивала свой первый день короткой, но желанной стажировки в Главном ботаническом саду.
Она разбирала гербарий в прохладной, залитой ровным светом лаборатории, пахнущей старыми книгами, спиртом и засушенными растениями, когда к ее столу подошел Артем. Тот самый коллега, старший научный сотрудник, который когда-то приносил ей работу домой и чье невинное, как тогда казалось, появление спровоцировало одну из их первых, еще робких ссор с Максом.

— Каролина, привет! — он улыбнулся своей подобранной, идеальной улыбкой человека, привыкшего производить приятное впечатление. — Как день?

— Всё в порядке, спасибо, — вежливо, но отстраненно ответила она, не отрываясь от микроскопа, за которым аккуратно раскладывала хрупкие образцы.

— Слушай, раз уж у нас сегодня такой удачный, не по-весеннему солнечный день... Может, сходим куда-нибудь вечером? Выпьем по бокалу вина? Я знаю одно отличное место недалеко отсюда, с прекрасной атмосферой.

Каролина замерла, ее пальцы с пинцетом застыли над стеклом. Мысль провести вечер в одиночестве в своей маленькой квартире, с ее призраками и воспоминаниями, которые витали в каждом углу, была невыносима. Артем был знакомым, безопасным, обычным. Он существовал в ее мире, мире науки, скромных зарплат и простых радостей. После Макса, после урагана эмоций, лжи, роскоши и боли, эта обыденность, эта предсказуемость казалась ей спасительным островком стабильности.

— Хорошо, — наконец сказала она, чувствуя легкий, но отчетливый укол вины, как будто она предает саму себя, свои настоящие чувства. — Почему бы и нет.

— Отлично! — его лицо озарилось искренней, на этот раз, улыбкой. — Тогда встречаемся в семь у главного входа в сад?

Они разошлись, и Каролина весь оставшийся день пыталась убедить себя, что поступает правильно. Что ей нужно двигаться вперед, жить дальше, что она молода, и все только начинается. Что Макс — это глава из другой, фантастической книги, книги о скорости, деньгах и глобальной славе, которая никогда не была предназначена для ее, простой девушки-ботаника, прочтения.

Вечером, когда она подошла к месту встречи, ее сердце на мгновение, предательски, замерло. Артем стоял, прислонившись к старинной чугунной ограде, одна рука небрежно засунута в карман дорогого пальто, и в его позе, в наклоне головы, было что-то неуловимо знакомое. Та же расслабленная, но излучающая уверенность грация, то же ощущение владения пространством, что было у Макса. Она яростно, почти с испугом, отогнала от себя эту мысль. «Нет, — сурово сказала она себе. — Они абсолютно разные. Артем — нормальный. Предсказуемый. Безопасный. Он не станет лгать о том, кто он. Он не устроит в моей жизни землетрясение».

Он привел ее в один из самых пафосных и дорогих ресторанов в центре, скрытый за неприметным фасадом. Интерьер был выдержан в стиле ар-деко, с низким, интимным освещением, бархатными диваны цвета бургунди, массивными зеркалами и искрящимися хрустальными люстрами, отражающимися в полированном паркете. Все здесь, от безупречной формы официантов до тихой фоновой музыки, кричало о роскоши, статусе и деньгах. Это был мир, в котором она однажды уже побывала рядом с Максом, и который чувствовала себя чуждой.

Артем вел себя безупречно, как выпускник школы этикета. Он придержал для нее стул, помог снять легкое весеннее пальто, его манеры были безукоризненны, почти театральны.
— Я очень рад, что ты согласилась, — сказал он, с легкостью делая заказ сомалье на безупречном французском, и Каролина невольно вспомнила, как Макс водил ее в кафе и с трудом, но искренне, объяснял официанту на английском, что он хочет.
— После той странной, неприятной истории с твоим... логистом, — он сделал небольшую, снисходительную паузу, — тебе явно нужен был нормальный, спокойный вечер в хорошей компании.

Каролина  почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Она не рассказывала ему правды о Максе. Для него и для всех ее знакомых тот все еще был «логистом Максом», который внезапно исчез из ее жизни.
— Да, — коротко, почти резко ответила она, отхлебывая воды. — Спасибо.

Первая часть ужина прошла на удивление приятно и легко. Артем был остроумен, эрудирован, рассказывал забавные, подчас поучительные истории из жизни научного сообщества, искренне интересовался ее работой, задавал умные вопросы. Вино было превосходным, еда — изысканной, почти произведением искусства. Каролина понемногу начала расслабляться, позволять себе увлекаться течением вечера. Ей было... комфортно. И в этой комфортности, в этой предсказуемости, была своя, особая прелесть. Не было никакого нервного напряжения, никакой опасности быть непонятой, никакой бури эмоций, грозящей обрушиться в любой момент. Только легкая, приятная, интеллигентная беседа.

Но по мере того как первая бутылка вина пустела, а на столе появился изящный десерт, манеры Артема начали постепенно, почти незаметно меняться. Его улыбка стала более самодовольной, взгляд — тяжелым, оценивающим, скользящим по ее лицу, шее, рукам. Он перестал слушать ее ответы, перебивал и плавно переходил в режим самовосхваляющего монолога.

— Знаешь, Кара, — сказал он, отпивая последний глоток вина из бокала, — я всегда знал, что ты не обычная девочка-ботаник, зарывшаяся в землю с микроскопом. В тебе есть потенциал. И внешний, и, что важнее, внутренний. Просто нужно найти правильного человека, который сможет его раскрыть. Показать тебе мир. Не этот твой уютный, но такой тесный мирок с горшками, землей и гербариями, а настоящий мир. Мир возможностей. — он широким жестом указал на роскошный интерьер ресторана, на сверкающие люстры и безупречно одетых посетителей. — Мир, где вращаются настоящие деньги и принимаются настоящие решения.

Каролина почувствовала, как в груди у нее что-то похолодело и сжалось в тугой, неприятный комок.
— Мой «мирок», Артем, меня вполне устраивает. Более того, он меня делает счастливой. Я не искала человека, который бы его мне «показывал».

— Ну конечно, конечно, милая, — он снисходительно улыбнулся, как взрослый ребенку, рассказывающему о мечте стать космонавтом. — Пока не попробовала другого. Пока не поняла, какие двери могут открыться перед тобой. Вот, смотри, — он наклонился через стол, нарушив интимную дистанцию, и его дыхание пахло теперь не только дорогим вином, но и чем-то резким, неприятным, проступающим сквозь маску благополучия. — Я могу тебе это дать. Понимаешь? Связи, деньги, статус. Я знаком с людьми из министерства, с ректоратом, с спонсорами наших грантов. Мы могли бы быть отличной парой. Ты — красивая, умная девушка с блестящими перспективами, я — человек, который знает, как этим миром крутить и как добиваться своего. А тот твой неудачник-логист... — он фыркнул, и в его голосе прозвучала неподдельная гадливость. — Что он мог тебе предложить? Грузовик в аренде и квартиру в спальном районе? Смешно.

И тут Каролину, наконец, осенило с предельной, почти болезненной ясностью. Ей стало ужасно, физически неприятно, будто она случайно вдохнула трупный запах. Этот вежливый, галантный, образованный джентльмен был всего лишь маской, тонким слоем лака, нанесенным на гнилую древесину. Маской, под которой скрывался такой же хищник, каким его когда-то, в приступе ревности, описал Макс. Только этот хищник был мельче, трусливее, циничнее и, оттого, — противнее и отвратительнее. Он не покорял, он покупал. Не любил, а приобретал.

Она медленно, с достоинством, которое нашла в самых глубинах своей потрясенной души, отодвинула стул. Ее руки дрожали, но голос, к ее удивлению, прозвучал твердо и холодно.
— Мне кажется, мне пора.

— Что? Почему? — Артем сделал удивленное, даже оскорбленное лицо. — Мы же так хорошо проводим время! Ты не хочешь кофе? Или, может, поедем ко мне? У меня потрясающая квартира с панорамным видом. Обсудим твои... карьерные перспективы.

— Нет, — ее голос прозвучал как удар хлыста. — Я не хочу ни кофе, ни вида на город. И больше всего на свете я не хочу продолжать этот унизительный для меня разговор. Я ухожу. До свидания, Артем.

Он хотел что-то сказать, может быть, возразить, попытаться ее удержать за руку, перейти на угрозы или, наоборот, на лесть, но она уже встала, схватила свое пальто с вешалки и, не оглядываясь, прямая как струна, пошла к выходу, чувствуя на своей спине его возмущенный, злой взгляд и слыша его приглушенное ворчание.

На улице ее обдало холодным, почти зимним воздухом, и она с жадностью, полной грудью, вдохнула его, пытаясь очистить легкие от удушающей атмосферы фальши, дорогих духов и разлитого вина. Она пошла по вечерним московским улицам, не разбирая дороги, и по ее щекам, горящим от стыда и унижения, текли слезы. Но это были не слезы обиды на Артема или разочарования в нем. Это были слезы горькой, беспощадной ясности.

С Артемом, с его «безопасностью» и «предсказуемостью», ей было комфортно, как в красивой, но душной клетке. С Максом — нет. С Максом было тяжело, больно, страшно, непредсказуемо и опустошающе. Но даже в самые трудные, самые темные их моменты, даже когда он врал ей, исчезал, был груб и закрыт, она чувствовала себя с ним более живой, более настоящей, более честной с самой собой, чем за весь этот вечер в роскошном ресторане за столом, уставленном хрусталем. Он, со своей грубостью, своей невысказанной болью, своей ложью и своими искренними, пусть и редкими, улыбками, был в тысячу раз честнее этого напыщенного, самовлюбленного притворщика. С ним она была по-настоящему счастлива, пусть это счастье и было мимолетным и оттого еще более ценным. И это осознание, эта пронзительная правда, была самым горьким и самым важным открытием этого вечера.

Она шла медленно, почти бредя, пока наконец ноги сами не принесли ее к знакомому, немного обшарпанному дому на окраине центра. Подойдя к подъезду, она снова почувствовала знакомое, тоскливое сжатие в груди. Здесь, на этом самом месте, под этим же тусклым фонарем, она в последний раз видела его. Он тогда вышел из такси, его лицо было усталым и напряженным, он что-то пробормотал о срочном вызове, и его поцелуй на прощание был быстрым, сухим, как будто он уже мысленно был где-то далеко.

И тут ее взгляд, затуманенный слезами, упал на мужчину, стоящего у двери подъезда. Он был одет в простую, темную куртку, без признаков брендов, и держал в руках большой, нарочито пышный и немного растрепанный букет. Не идеальные, безжизненные розы из голландских оранжерей, а простые, живые полевые цветы — белые ромашки, ярко-синие васильки, нежные лиловые колокольчики и веточки желтого донника. Простые, яркие, пахнущие не парфюмерной композицией, а настоящим летом, солнцем, полем и свободой. Такие, какие она любила больше всего на свете и о которых как-то обмолвилась ему всего один раз.

Она замедлила шаг, сердце ее забилось с бешеной скоростью. Мужчина повернулся к ней, его лицо было обычным, усталым лицом курьера.
— Простите, — устало, автоматически сказала Каролина, доставая ключи из сумки. — Вам открыть?

Мужчина улыбнулся простой, открытой улыбкой.
— Вы Каролина?

Она замерла, ключ застыл в скважине замка. Время словно остановилось.
— Да... — прошептала она. — А что?

— Тогда это вам, — он протянул ей букет.

Она машинально, как во сне, взяла его. В пальцах он был прохладным, живым и упругим, пах свежестью и медом. Ни открытки, ни записки, ни имени отправителя. Только эти простые, прекрасные, говорящие сами за себя цветы, такие несовместимые с помпезностью того ужина и с тем гламурно-брутальным образом Макса, звезды Формулы-1, который она теперь знала.

— Кто... кто прислал? — спросила она, но мужчина, уже разворачиваясь, чтобы уйти, только помахал ей рукой и скрылся в вечерней темноте.

Она стояла на холодном, неровном асфальте, прижимая к груди прохладный, ароматный букет полевых цветов, и не могла сдвинуться с места, словно ее ноги вросли в землю. И тогда, когда до нее дошла вся глубина, вся болезненная красота этого жеста, ее прорвало. Тихие, сдержанные, но от этого еще более горькие рыдания сотрясли ее тело. Слезы, которые она так долго сдерживала, текли ручьями по ее щекам и падали на нежные, беззащитные лепестки ромашек и васильков, оставляя на них прозрачные, бриллиантовые, соленые следы.

Она все поняла. Поняла с предельной, почти невыносимой ясностью. Все эти дни, недели она пыталась обмануть себя. Пыталась убедить, что может забыть его, вычеркнуть из сердца, двигаться дальше, найти кого-то «нормального», «безопасного», вроде Артема. Но эти простые, такие точные и такие пронзительные цветы, присланные из ниоткуда, из того другого, далекого мира, разбили все ее хрупкие защиты в пух и прах, обнажив незажившую, кровоточащую рану.

Она не могла без него. Не могла без его грубости, его лжи, его невысказанной боли и той искренней, детской ранимости, что проглядывала сквозь все его броню. Он был ее бурей, ее ураганом, ее катастрофой. И сейчас, стоя с этими цветами, она с ужасом и восторгом понимала, что предпочитает эту бурю, эту боль и эту непредсказуемость самому спокойному, самому комфортному и самому пресному затишью на свете.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, увидит ли она его снова, захочет ли он что-то сказать этим букетом, или это было лишь прощальное, красивое жестокое «прости». Не знала, смогут ли они преодолеть пропасть лжи и недоверия, разделяющую их миры. Но сейчас, в эту холодную московскую ночь, плача над букетом простых полевых цветов у своего подъезда, она отдалась этому чувству целиком и без остатка. Чувству потери, безумной тоски и безумной, неистребимой, всепоглощающей любви к человеку, который был одновременно и ее самым большим, ослепительным счастьем, и самой мучительной, неизлечимой болью. И в этом странном, болезненном единстве заключалась вся горькая правда ее сердца.