6
Тишина, установившаяся в квартире Каролины после ухода Макса, была иного качества. Это была не просто пустота, оставшаяся после человека; это была плотная, почти осязаемая материя, состоящая из невысказанных слов, недосказанных историй и призраков несостоявшегося будущего. Последние несколько дней она существовала в подвешенном состоянии, между надеждой и горьким разочарованием. Его исчезновение после ночи откровений о Виктории стало финальным аккордом в их странной, диссонирующей симфонии.
Работа в оранжерее, обычно бывшая для нее спасением и отдушиной, теперь казалась бессмысленной рутиной. Она могла часами стоять над одним и тем же растением, механически счищая вредителей с листьев или подвязывая стебель к опоре, в то время как ее сознание предавалось мучительной рефлексии. Она перебирала каждый момент, проведенный с ним, каждую фразу, каждый жест, пытаясь найти тот самый переломный момент, когда все пошло не так. Может, она что-то сказала не то? Проявила слишком много жалости, когда он рассказывал о сестре? Или, наоборот, показалась ему безразличной? Его последние слова — «Я уже однажды не доглядел» — висели в воздухе ее памяти тяжелым упреком. Он видел в ней еще одну Викторию? Еще одну хрупкую душу, которую он был обязан защитить, но в итоге подвел?
Она вспоминала, как его пальцы, грубые и шершавые, с неожиданной нежностью перебирали листья её комнатных растений, словно он боялся их повредить. Эта контрастность сводила её с ума. Один и тот же человек мог быть и бурей, и затишьем.
Вечером, вернувшись домой, она не включала свет. Она боялась нарушить эту гнетущую атмосферу, которая, как ей казалось, была единственным, что связывало ее с ним теперь. Она сидела в темноте на том самом диване, где он спал, и смотрела в окно на зажигающиеся в городе огни. Ей казалось, что где-то там, за этим морем огней, он продолжает свою жизнь — жизнь, о которой она не знала абсолютно ничего. Логист. Работа с машинами. Внезапные отъезды. Все это складывалось в скудный, безликий пазл, который не мог объяснить ни его интенсивности, ни его боли, ни той животной, почти мистической связи, что возникла между ними.
Однажды ночью её разбудил звук дождя, барабанившего по крыше. Она встала, чтобы закрыть окно, и вдруг, совершенно явственно, почувствовала его запах — тот самый, смесь кожи, дорогого одеколона и чего-то металлического, что теперь навсегда ассоциировался у неё с чувством безопасности и тревоги одновременно. Она зажмурилась, прижавшись лбом к холодному стеклу. Это был всего лишь обман памяти, галлюцинация истосковавшегося сознания. Но от этого не становилось менее больно.
Спустя три дня тишина стала невыносимой. Ей нужно было вырваться из этого плена собственных мыслей. Она написала Ярославу. Не потому, что хотела кому-то открыться, а потому, что он был воплощением нормальности, простоты и того мира, который существовал до Макса.
Они встретились в маленьком антикафе недалеко от ее дома. Ярослав, как всегда, был полон энергии и новостей.
— Каролина, ты как призрак! — воскликнул он, обнимая ее. — Исчезла совсем. Опять в своих джунглях пропадаешь?
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
— Что-то вроде того.
Они заказали чай, и Ярослав принялся рассказывать о последних событиях в мире, о новых играх, о встрече выпускников. Кара кивала, делая вид, что слушает, но ее мысли были далеко. Она смотрела на него и думала, насколько проста и понятна его жизнь. И насколько запутанной и сложной стала ее собственная.
— А у меня тут вообще фантастическая история, — сказал Ярослав, понизив голос с видом заговорщика. — Ты только вчера Гран-При Австралии смотрела?
Сердце Кары почему-то екнуло. «Гран-При». Это слово вызвало смутную, необъяснимую тревогу.
— Нет, — ответила она. — А что?
— Да там просто жесть! Ферстаппен снова всех сделал. Хотя гонка была сложная, несколько раз казалось, что его обходят, но нет, этот голландец железный. Хладнокровный, как терминатор. После гонки, правда, на пресс-конференции он выглядел каким-то... выжатым. Не в себе. Обычно он хоть как-то улыбается, а тут — каменное лицо. Говорили, у него какие-то личные проблемы.
Каролина чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки. «Голландец». «Железный». «Терминатор». «Личные проблемы». Почему-то эти слова отзывались в ней странным эхом. Она представила его — не того, которого знала, а того, другого, — сидящим в окружении журналистов, с каменным лицом, скрывающим бурю. И в этот момент она с абсолютной ясностью поняла, что это и есть его настоящая маска. Та, что он носил с ней в первые дни. Маска полного контроля.
— Ярослав, — медленно начала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Помнишь, я говорила тебе про того... человека?
— Про логиста своего загадочного? Конечно! Что, объявился?
— Нет. Но... — она замолчала, борясь с собой. Стоило ли это делать? Не будет ли это предательством по отношению к Максу? Но разве он сам не предал ее, исчезнув без объяснений? — У меня есть его фотография. Одна. Он там спит.
Ярослав поднял брови, в его глазах загорелся интерес.
— О, серьезно? Ну-ка, покажи! Интересно, на кого похож этот ковбой от логистики.
Каролина с нерешительностью достала телефон. Ее пальцы дрожали. Она пролистала галерею и нашла тот самый снимок. Она сделала его тем утром, когда проснулась первой. Макс лежал на боку, лицом к спинке дивана, но его профиль, мощная линия плеча и часть щеки с характерным шрамом над бровью были хорошо видны в утреннем свете. Она передала телефон Ярославу, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.
Ярослав взял телефон с ухмылкой, которая, однако, мгновенно сползла с его лица, едва он взглянул на экран. Его глаза расширились, брови поползли вверх. Он молчал несколько секунд, его взгляд метался между экраном и ее лицом.
— Ты... Ты сейчас меня разыгрываешь, да? — наконец выдавил он, и его голос звучал неестественно высоко.
— Что? Нет. Что такое? — Кара почувствовала прилив паники.
— Каролина, — Ярослав положил телефон на стол и медленно протер глаза, как бы проверяя, не галлюцинирует ли он. — Это Макс Ферстаппен.
В воздухе повисла напряженная пауза. Слово «Ферстаппен» прозвучало для Каролина как удар грома с ясного неба. Оно было абсолютно бессмысленным и в то же время зловещим.
— Кто? — переспросила она, не понимая.
— Макс Ферстаппен! — Ярослав почти выкрикнул это, привлекая взгляды соседних столиков. Он схватил свой собственный телефон и начал лихорадочно что-то искать. — Четырехкратный чемпион мира Формулы-1! Пилот Red Bull! Один из самых известных спортсменов планеты! Ты что, никогда не слышала о нем?
Он сунул ей в руки свой телефон. На экране был кадр из послеми: человек в сине-красном комбинезоне, с взъерошенными светлыми волосами и усталым, но торжествующим лицом держал в руках трофей. И этот человек... это был он. Тот самый. Тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок, те же скулы, тот самый шрам. Это был Макс. Ее Макс. Тот, кто готовил для нее яичницу на ее кухне. Тот, чьи руки были испачканы машинным маслом и землей. Тот, чье тело она помнила на ощупь.
Мир вокруг Каролины поплыл. Звуки антикафе — смех, музыка, гул голосов — слились в один оглушительный гул, в котором она различала только бешеный стук собственного сердца. Она смотрела то на свое фото спящего мужчины, то на изображение звезды мирового масштаба на экране телефона Ярослава. Две реальности столкнулись в ее сознании с такой силой, что ее чуть не вырвало.
— Но... это невозможно, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. — Он... он логист. Он работает с грузовиками. Он сказал...
— Логист? — Ярослав фыркнул, но в его смехе не было веселья, только недоумение и шок. — Кара, он управляет машиной, которая стоит миллионы евро и разгоняется до трехсот с лишним километров в час! Это немного не те «машины», о которых ты думаешь!
Она продолжала смотреть на экран. На фотографию, где он улыбался с подиума, осыпанный конфетти. На интервью, где он говорил на пресс-конференции на беглом английском. На видео, где он на запредельной скорости входил в поворот, его шлем отбрасывал блики под австралийским солнцем. Каждый новый кадр был ударом молота по хрустальному замку ее иллюзий. Вся его «закрытость», «осторожность», «внезапные отъезды» — все это обретало простой и жестокий смысл. Он не был загадочным незнакомцем с темным прошлым. Он был публичной personой, чья жизнь проходила под прицелом камер. Его молчание было не грубостью, а защитой. Его исчезновения — не игрой, а графиком.
— Почему он солгал? — этот вопрос вырвался у нее сам собой, полный боли и унижения.
— А что ему оставалось делать? — Ярослав, наконец, немного успокоился и смотрел на нее с жалостью. — Представь: Макс Ферстаппен подходит к тебе в ботаническом саду и говорит: «Здравствуйте, я знаменитый гонщик, давайте познакомимся»? Его бы приняли за сумасшедшего или папарацци. Да он, наверное, просто хотел побыть нормальным человеком. С тобой.
Но эти слова не приносили утешения. Они лишь подчеркивали пропасть, которая лежала между ними. Он хотел «побыть нормальным», а она была для него лишь временным пристанищем, зоной комфорта, где он мог притвориться кем-то другим. Для него это была игра. Для нее — вся жизнь.
— Я... мне нужно побыть одной, — сказала она, вставая. Ноги ее подкашивались.
— Кара, подожди! — Ярослав вскочил. — Давай я тебя провожу.
— Нет! — ее голос прозвучал резко, почти истерично. — Пожалуйста, просто оставь меня.
Она выбежала на улицу, и холодный воздух обжег ее легкие. Она шла, не разбирая дороги, ее тело сотрясала мелкая дрожь. Она чувствовала себя не просто обманутой. Она чувствовала себя оскверненной. Ее самые сокровенные, уязвимые чувства, ее доверие, ее боль — все это было отдано человеку, который жил в другом измерении. Их «недоотношения» были для нее настоящей трагедией, а для него, вероятно, всего лишь интересным эпизодом, экзотическим приключением с девушкой-ботаником из Италии.
Она дошла до своего дома, поднялась по лестнице и заперлась в квартире. Теперь тишина здесь была иной. Она была наполнена не болью от потери, а жгучим стыдом и гневом. Она подошла к дивану, на котором он спал, и сорвала с него покрывало, словно хотела стереть сам его след. Потом она заметила на полу, за ножкой дивана, маленький, тусклый предмет. Она наклонилась и подняла его. Это была пуговица. Не с его дорогой куртки, а простая, металлическая, с гравировкой в виде крыла. Такие иногда бывают на униформе. Она сжала ее в кулаке, и острые края впились ей в ладонь. Это была единственная материальная вещь, оставшаяся от него, помимо той фотографии. Сувенир от великого Макса Ферстаппена.
Внезапно ее взгляд упал на книжную полку. На ней стояла старая, потрепанная энциклопедия комнатных растений, подаренная ей еще в университете. И она вспомнила. Вспомнила, как однажды вечером, неделю назад, Макс, молча сидевший на диване, вдруг подошел к полке и взял именно этот том. Он пролистал его несколько минут, а потом так же молча вернул на место. Тогда она не придала этому значения. Теперь же этот жест показался ей исполненным странного смысла.
Она подошла к полке и взяла тяжелый том. Книга сама раскрылась на том месте, где лежал закладка — старая, пожелтевшая открытка с изображением Альп. Но это была не закладка. Это была фотография. Маленькая, черно-белая, явно старая. На ней были двое детей: мальчик лет десяти и девочка помладше, с светлыми, почти белыми волосами. Они сидели на капоте старенького гоночного карта и смелись. Мальчик обнимал девочку за плечи, и в его глазах, даже на этом выцветшем снимке, читалась безграничная нежность и гордость. Это было очень похоже на Кару.
Каролина перевернула фотографию. На обороте, детским, но уже уверенным почерком было написано: «Max and ...»
Она стояла, держа в одной руке холодную металлическую пуговицу, а в другой — это выцветшее доказательство самой страшной и настоящей его боли, и чувствовала, как ее гнев начинает таять, сменяясь новой, еще более страшной и сложной эмоцией — пониманием.
Да, он солгал ей о том, кем он был. Но о самом главном — о своей боли, о своей вине, о потере, которая сожгла его изнутри — он сказал ей правду. Ту правду, которую, возможно, не знал никто в том ярком, гламурном мире, где он был королем. Он доверил эту часть себя не Максу Ферстаппену, звезде Формулы-1, а ей. Каролине. Простой девушке из ботанического сада.
И его исчезновение теперь обретало иной смысл. Это не было бегством от нее. Это было возвращением в ту самую реальность, которую он на время пытался забыть. Реальность подиумов, контрактов, папарацци и бесконечных перелетов. И, возможно, он не позвонил не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Потому что его жизнь была не его жизнью, а собственностью миллионов.
Она медленно опустилась на пол, прислонившись к книжной полке, и прижала фотографию к груди. Слезы, наконец, потекли по ее щекам — не горькие слезы предательства, а тихие, печальные слезы понимания и прощания. Она прощалась не с ним, а с тем образом, который сама же и создала. С темным, загадочным незнакомцем. Его не существовало. Был реальный человек — Макс Ферстаппен, — израненный, сложный, знаменитый и несчастный, который на несколько коротких дней зашел в ее жизнь, чтобы передохнуть. И она стала для ним тем самым тихим портом в бушующем море его славы.
Она не знала, увидит ли она его снова. И если да, то кем они друг другу будут. Но сейчас, сидя в темноте на полу своей квартиры, с его детской фотографией в руке, она наконец-то перестала быть его жертвой. Она стала хранителем его тайны. И в этом была своя, странная и горькая, но все же сила.
---
Кара пыталась вернуться к привычному ритму. Она составляла каталог, её пальцы скользили по клавиатуре, внося латинские названия и данные о состоянии растений. Но её мысли были далеко. Теперь, когда она знала правду, многие вещи встали на свои места. Его физическая форма, его молниеносная реакция, даже то, как он водил машину — с абсолютной уверенностью, граничащей с безрассудством, — всё это обрело логичное объяснение.
Марта наблюдала за ней исподтишка. В конце дня она подошла к ней, когда та пересаживала новый саженец орхидеи.
— Что-то ты, милая, в последнее время как не в своей тарелке, — мягко сказала она. — То в облаках витаешь, то смотришь в одну точку. Не даёт покоя тот самый «капризный цветок»?
Кара вздрогнула и чуть не уронила горшок.
— В каком-то смысле, да, — горько улыбнулась она.
— Знаешь, дорогая, — Марта облокотилась на стеллаж, — самые редкие и красивые цветы часто растут в самых неприступных местах. На скалах, в глубине джунглей, куда не всякий доберётся. И чтобы их найти, нужно быть не только хорошим ботаником, но и немножко альпинистом, готовым к риску. Вопрос в том, готова ли ты карабкаться по этим скалам, зная, что цветок может оказаться ядовитым? Или, может, он просто очень хорошо защищается?
— А если этот цветок... не тот, за кого себя выдаёт? — тихо спросила Кара, глядя на нежные лепестки орхидеи.
— А кто из нас всегда тот, за кого себя выдаёт? — философски заметила Марта. — Мы все носим маски. Для родителей, для друзей, для начальства. Главное — каким ты видишь человека, когда маска на мгновение спадает. Вот это и есть его истинное лицо. Всё остальное — просто... защитный слой.
Девушка задумалась над этими словами. Маска Макса была его славой, его публичным образом. А то лицо, которое он показал ей — израненное, грубое, но настоящее — было тем, что скрывалось под ней.
Вечером, придя домой, она не смогла удержаться и села за компьютер. Она вбила в поиск «Макс Ферстаппен». На нее хлынул поток информации. Статьи, видео, интервью, фотографии. Она видела его на подиумах, на светских раутах, в рекламных роликах. Он улыбался, говорил правильные слова, был воплощением успеха и уверенности. Но теперь, зная его настоящего, она видела фальшь в этой улыбке. Она видела напряжение в уголках его глаз, ту самую маску, о которой говорила Марта.
Она нашла интервью, которое он дал после гонки в Австралии. Его спросили о его «необычной сосредоточенности» во время уик-энда.
— Иногда ты должен отключить всё лишнее, — сказал он, и его голос был ровным и холодным. — Все эмоции, все мысли, которые тебя отвлекают. Ты должен стать машиной. Только так можно победить.
«Отключить всё лишнее». Включая её. Включая их странные, хрупкие отношения. Он просто... отключил их. Как ненужную опцию.
И всё же, глядя на это видео, она видела не железного человека, а того, кто за этой броней скрывал усталость и боль.
Она закрыла ноутбук и подошла к окну. Город жил своей жизнью. Где-то там, на другом конце света, он, вероятно, готовился к следующей гонке, к следующему витку своего бесконечного турне. А она стояла здесь
Она больше не злилась. Теперь её переполняла глубокая, неизбывная грусть. Грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось. Грусть по нему — по тому мальчику с фотографии, который когда-то смеялся, и по тому мужчине, который разучился это делать.
Она аккуратно положила фотографию обратно в книгу, на свое место. Пуговицу она спрятала в маленькую шкатулку. Это были не трофеи, а реликвии. Напоминание о том, что даже у самых сильных и знаменитых людей есть свои слабости, свои боли и свои тайны. И что на несколько коротких дней он позволил ей прикоснуться к своей.
Она легла спать, но сон не шёл. Она ворочалась, и в голове у неё проносились обрывки их разговоров, его прикосновений, его молчания. Она думала о том, что, возможно, их история ещё не закончена. Что однажды он снова может появиться на её пороге. И если это случится, она встретит его не как наивную девушку, очарованную таинственным незнакомцем, а как женщину, которая знает его правду. И это знание давало ей силу, которой у неё не было раньше. Силу видеть его настоящим. И решить, готова ли она принять его таким — со всем его багажом, славой и болью.
Перевернувшись и набрав телефон своей мамы, девушка очень сильно хотела как можно быстрее чтобы ответили на звонок.
— Алло? —
— Мама, извини что отвлекаю, но надо поговорить —