4
Следующий день Каролина провела на работе, и это возвращение в привычную среду после эмоционального урагана было похоже на выныривание на поверхность после долгого пребывания в мутных, бурных водах. Воздух оранжереи, густой, влажный и напоенный ароматами земли, зелени и цветущих тропиков, действовал на нее как бальзам. Здесь царил свой, понятный и подконтрольный ей мир, где все жило по законам биологии, а не непредсказуемых человеческих страстей.
Едва она переступила порог, сняв легкую куртку, как ее буквально атаковала Марта. Не с расспросами или упреками, а с широко раскрытыми, по-матерински надежными объятиями.
– Дорогая моя! – старушка прижала ее к своему костлявому, но удивительно сильному плечу так, что у Каролины на секунду перехватило дыхание. Ее платок пах лавандой, а рабочий халат – землей и удобрениями. – Я так переживала! Ты не отвечала на сообщения весь вчерашний день. Уже думала, звонку в полицию или в больницы. Готова была послать на розыски того твоего мрачного типа.
Кара уткнулась лицом в ее плечо, позволяя себе на мгновение забыть о своей взрослости и независимости. В этом объятии была такая простая, безусловная забота, которой ей так не хватало.
– Все хорошо, Марта, правда, – ее голос прозвучал приглушенно. – Просто... выдался очень сложный день. Нужно было отдохнуть, отключиться от всего. От телефона в том числе.
Марта отодвинула ее, держа за плечи своими узловатыми, испачканными в земле пальцами, и пристально, будто сканируя, изучила ее лицо своими бисерными, всевидящими глазками.
– Отдохнуть? – фыркнула она, и в уголках ее глаз собрались лучики новых морщинок. – Милая, у тебя на лице написана целая сага. Со страстями, драками, ночными бдениями и, если я не ошибаюсь, – она многозначительно подняла седую бровь, – весьма пламенными поцелуями. Это не отдых. Это, язви его, приключение. И если моя интуиция меня не подводит, – ее взгляд стал пронзительным, – виной всему наш таинственный джентльмен с лилиями? Тот, что смотрит на мир, будто хочет его поджечь?
Каролина почувствовала, как по ее щекам разливается горячий румянец. Солгать Марте было все равно что пытаться обмануть саму природу – бесполезно и кощунственно.
– Он... остался. Вчера. И мы... у нас был серьезный разговор. Конфликт.
– Конфликт? – Марта фыркнула еще раз, отпустила ее и принялась вытирать руки о свой халат. – Детка, мужчины, особенно такие, как редкие сорта орхидей – причудливые, сложные в уходе и с весьма специфической внешностью. Самые ценные и интересные экземпляры часто бывают самыми капризными. Их нельзя заливать чрезмерной опекой, но и пересушивать равнодушием тоже нельзя. Главное – найти тот самый баланс, ту золотую середину, когда они чувствуют твою заботу, но не твою слабость. Ну, и не дать им себя окончательно сожрать, конечно, – добавила она с хитрой, понимающей улыбкой. – Они питаются вниманием, как те орхидеи – влажным воздухом.
Работа стала для Каролины настоящим спасением, якорем в бушующем море ее эмоций. Она с головой погрузилась в рутину, как в спасительный кокон. Каждое движение было отточенным, почти медитативным. Она пересаживала подросшие, нежные саженцы в новые, более просторные горшки, ее пальцы, привычные и ловкие, аккуратно расправляли корешки, не повреждая ни одного. Она тщательно, с каллиграфической точностью, вносила данные в электронный каталог, и монотонное печатание успокаивало хаотичный ритм ее сердца. Полив, опрыскивание листьев мелкой водяной пылью – все это были ритуалы, возвращающие ей чувство контроля.
Здесь, среди своих молчаливых, зеленых подопечных, она была полновластной хозяйкой, экспертом, тем, кто дает жизнь и сохраняет ее. Здесь не было места тому хаосу, тучей налетевшему в ее жизнь вместе с Максом. Механическая, знакомая до мелочей работа позволяла ее разуму переварить вчерашнее чудовищное откровение. История о сестре, Виктории, всплывала в памяти снова и снова, придавая новое, трагическое и глубокое измерение каждой его грубости, каждой вспышке немотивированной, как ей казалось, ярости, каждому властному приказу. Он представал перед ней не как контролирующий тиран, а как раненый, изможденный страж, вечно стоящий на посту и заклинающий демонов своего прошлого. Его гиперопека была не желанием подчинить, а отчаянной попыткой искупить вину, которую он нес в себе, как клеймо.
Когда рабочий день, наконец, подошел к концу, и она, приятно уставшая физически, но обретя долгожданное душевное спокойствие, вышла на улицу, ее сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой.
Прислонившись к своему темно-серому, мощному и немного пугающему внедорожнику, напротив главного входа в Ботанический сад, стоял он.
Макс.
Он ждал ее. Его поза, как всегда, была воплощением расслабленной, но готовой к мгновенному действию грации. Руки были засунуты в карманы темных джинсов, а взгляд, скрытый за затемненными стеклами очков, был неотрывно направлен на выход, на нее. И в этот раз, увидев его, Кьяра не почувствовала ни спазмирующего страха, ни раздражения, ни досады. Вместо этого по всему ее телу, от кончиков пальцев ног до макушки, разлилась волна теплой, почти болезненной, оглушительной радости. Он пришел. После вчерашнего скандала, после того, как он обнажил перед ней свое самое уязвимое, истерзанное место, он был здесь. Ждал ее.
Она не сдержала широкой, сияющей, по-настоящему счастливой улыбки. Она быстренько, почти по-девичьи, поправила сбившуюся прядь волос и пошла к нему, сначала сдерживая шаг, а потом почти переходя на бег.
– Я не звонил, – сказал он, снимая очки. Его голубые, пронзительные глаза изучали ее лицо, ее неуемную улыбку, и в их глубине мелькнуло что-то неуловимое, похожее на облегчение и ответную нежность. – Не знал, хочешь ли ты меня видеть после... после вчерашнего.
– А ты всегда делаешь только то, что я хочу? – поддразнила она, все еще сияя, чувствуя, как смех пузырьками поднимается у нее внутри.
Уголок его упрямых, жестких губ дрогнул в редком, почти неуловимом подобии улыбки.
– Нет. Но сегодня... сегодня я хотел сделать исключение.
Он открыл перед ней дверь пассажира, и она заскользила на мягкое, прохладное кожаное сиденье. Салон пахло им – древесным, терпким одеколоном, свежемолотым кофе и дорогой кожей. Когда он сел за руль, его мощное тело заполнило собой пространство водительского кресла, и Кьяра почувствовала, как вернулось то самое странное, противоречивое чувство – абсолютной безопасности, смешанной со щекочущим нервы предвкушением бури.
– Домой? – спросил он, заводя двигатель. Мотор отозвался тихим, уверенным рычанием.
– Домой, – кивнула она, и это слово прозвучало как заклинание, как обещание чего-то нового.
Дорога прошла в молчании, но на этот раз оно было не гнетущим и тяжелым, а комфортным, насыщенным, словно они и так понимали друг друга без слов. Она украдкой наблюдала за его сильными, покрытыми сетью шрамов и прожилок руками, лежащими на руле, за сосредоточенным, суровым профилем, и думала о том, как много боли и потерь ему пришлось пережить. И как он, несмотря на все свои демоны и стены, которые возвел вокруг своего сердца, был здесь. С ней. Ждал ее после работы, как самый обычный, любящий мужчина.
В ее квартире он чувствовал себя уже менее чужаком, завоевателем. Он снял куртку и повесил ее на спинку того самого стула, где накануне лежала его одежда, и его движения были уверенными, почти что хозяйскими, как у человека, который знает, что ему здесь не просто рады, а ждут.
– Голоден? – спросила Каролина, направляясь на кухню, чувствуя легкую дрожь в коленях. – Я могу что-нибудь быстренько соорудить. Омлет, пасту...
– Не надо, – он последовал за ней, его присутствие казалось таким большим в ее маленькой кухне. – Я приготовлю.
Она удивленно подняла брови, остановившись посреди комнаты.
– Ты? Готовить? – в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.
– Что, так удивительно? – он открыл холодильник и начал деловито выкладывать на стол яйца, кусок сыра, помидор, болгарский перец, пучок зелени. – Я взрослый, самостоятельный человек, Каролина. Я умею обеспечивать себя базовыми потребностями. Вопреки твоим, возможно, представлениям, я иногда ем что-то кроме полуфабрикатов и дорожной пищи.
Она прислонилась к дверному косяку и наблюдала, как он ловко, хоть и без изысков, орудует ножом, шинкуя овощи ровными, грубоватыми ломтиками. Это была неловкая, мужская, лишенная элегантности готовка, но в ней была своя, неоспоримая уверенность. Он готовил яичницу, но это была яичница-гигант, пышная, золотистая, щедро сдобренная сыром и овощами, аромат которой заполнил всю кухню. Они ели ее прямо у столешницы, стоя друг напротив друга, запивая густым красным вином, которое он нашел в дальнем шкафчике. Их пальцы иногда касались, когда они тянулись за солью или хлебом, и каждый раз Кара чувствовала тот самый разряд тока, который теперь был не пугающим, а волнующим.
Потом они перебрались в гостиную. Он опустился на диван с тем видом собственника, который уже не сомневается в своем праве здесь находиться, а она устроилась рядом, подобрав под себя ноги и повернувшись к нему лицом. Они не говорили о вчерашнем. Не касались ни боли, ни смерти, ни чувства вины. Они говорили о простом, о будничном. Она рассказывала о своей работе, о том, как одна из капризных орхидей, за которой она ухаживала несколько месяцев, наконец-то выпустила долгожданный, нежный бутон. Он, в свою очередь, рассказывал об устройстве сложных двигателей, и она, почти ничего не понимая в технических терминах, просто слушала низкий, бархатный тембр его голоса и смотрела, как оживляется его обычно неподвижное, суровое лицо, когда он говорит о том, что ему по-настоящему интересно, что было его страстью до того, как жизнь его сломала.
В какой-то момент он взял ее ноги, снял с нее носки и принялся массировать ее ступни своими большими, шершавыми, но удивительно нежными и точными в движениях руками. Она откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза, издавая тихие, непроизвольные, довольные звуки, похожие на мурлыканье.
– Боже, Макс... это просто рай... Я, кажется, умру от блаженства.
– Ты много сегодня на ногах провела, – просто констатировал он, его пальцы с невероятным мастерством разминали каждый мускул, каждую косточку, снимая накопившееся за день напряжение. – Нужно снимать усталость, иначе к утру будут болеть.
В этот самый момент, когда она почти полностью растворилась в блаженстве и чувстве защищенности, нарушив идиллию, раздался настойчивый, резкий, требовательный стук в дверь.
Ее глаза мгновенно открылись. Блаженство испарилось, как капля воды на раскаленной сковороде, сменившись леденящим, тошнотворным предчувствием. Сердце ее провалилось куда-то в пятки, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Она инстинктивно посмотрела на Макса. Его руки замерли на ее стопе. Все его тело, только что расслабленное, мгновенно напряглось, как у сторожевого пса, уловившего на границе своей территории малейший шорох опасности. Его взгляд стал острым, холодным и предельно сосредоточенным, он смотрел на входную дверь, словно рентгеном, пытаясь увидеть сквозь дерево и металл, кто скрывается за ней.
Стук повторился. Более настойчивый, нетерпеливый.
– Не открывай, – тихо, но с той самой властной, не допускающей возражений интонацией, произнес Макс.
Но Каролина уже вставала с дивана, ее ноги сами несли ее вперед. Что-то глупое, наивное, какое-то врожденное чувство вежливости и долга, заставляло ее идти к двери. Может, сосед? Может, почтальон с заказным письмом, которое нужно подписать? Может, курьер? Глупая, наивная надежда, что мир все еще вращается по своим привычным, безопасным законам.
– Кара? Ты дома? – донесся из-за двери молодой, знакомый, всегда слегка слащавый мужской голос.
Сердце ее бешено заколотилось, теперь уже от досады. Она обернулась и встретилась взглядом с Максом. Он сидел неподвижно, как изваяние, но вся его поза, каждый мускул кричали о готовности к взрывному, мгновенному действию. В его глазах, холодных и ясных, она прочитала ясное, как удар ножом, послание: «Я же тебе говорил. Я всегда прав».
Она медленно, будто через силу, подошла к двери. Рука сама, против ее воли, потянулась к замку. Чувство было странным и тяжелым – будто она шагает на эшафот, прекрасно зная, что сейчас произойдет нечто неприятное, разрушающее тот хрупкий мир, что они только что начали выстраивать.
Она открыла дверь.
На пороге стоял Артем. Ее коллега, тот самый молодой, амбициозный и всегда безупречно одетый ботаник, который с самого ее прихода в сад смотрел на нее с нескрываемым интересом и претензией на обладание. В его руках была плотная, солидная папка с бумагами, а на его симпатичном, правильном лице играла подобранная, деловая, но не достигающая глаз улыбка.
– Кара! Привет! Я так и думал, что застану тебя дома, – он бросил быстрый, сканирующий, оценивающий взгляд вглубь прихожей, и его взгляд на секунду, будто наткнувшись на препятствие, зацепился за неподвижную фигуру Макса на диване. Улыбка Артема на мгновение дрогнула, стала напряженной, но тут же, с усилием, вернулась на место, став еще более натянутой и искусственной. – Я не помешал? – его голос прозвучал чуть выше обычного.
– Артем... Привет, – голос Каролины прозвучал неестественно тонко и слабо. Она чувствовала, как горит на щеках. – Нет, что ты... Я просто... не ждала гостей. Мы как раз... – она запнулась, не зная, что сказать.
– Я понимаю, понимаю, – он засуетился, торопливо протягивая ей папку, словно стараясь поскорее избавиться от улики. – Просто директор скинул нам со Светланой Петровной срочную и очень важную задачу. Нужно срочно составить детальный предварительный отчет по новому проекту полной оцифровки гербария. Думал, раз у тебя вчера был тяжелый день и ты сегодня выглядишь немного уставшей, помогу разобраться, войду в положение. Вот, принес тебе твою часть. Думал, просмотришь сегодня вечерком, сделаешь пометки, а завтра с утра в кабинете обсудим, скоординируем наши действия.
Каролина машинально, как во сне, взяла папку. Она была на удивление тяжелой, громоздкой.
– Спасибо, – пробормотала она, чувствуя, как подступает гнев. Гнев на него, на ситуацию, на саму себя. – Я... я посмотрю. Обязательно посмотрю.
– Отлично! – Артем бросил еще один быстрый, почти панический взгляд в сторону гостиной, где царила гробовая, зловещая тишина. – Ну, тогда не буду тебе мешать. Удачи! Позвони, если что, всегда на связи!
Он помахал ей рукой с той же неестественной улыбкой, развернулся и быстрым, почти бегущим шагом засеменил прочь по лестничной площадке, словно боялся, что его настигнут. Дверь закрылась с тихим, но оглушительно громким в тишине щелчком.
Девушка стояла, прислонившись спиной к деревянной панели, и сжимала в руках злополучную, безмолвно обвиняющую папку. Воздух в прихожей сгустился, стал тяжелым и вязким, наполненным невысказанными обвинениями, ядовитыми словами и призраком неминуемой ссоры, которые повисли между ними, словно отравленный туман.
Она медленно, с трудом оторвавшись от двери, повернулась к Максу. Гнев, горячий, праведный и отчаянный, закипел в ней, подступая к горлу. Это был гнев на свою собственную глупость, на его правоту, на эту невыносимую ситуацию.
– Ты доволен? – ее голос дрожал, но не от страха, а от чистой, несдерживаемой ярости. – Ты показал ему, кто здесь главный? Кто здесь хозяин? Отпугнул его, как какого-то назойливого щенка, одним своим видом?
Макс не шевелился. Он стоял, скрестив руки на своей мощной груди, и его взгляд был тяжелым, непроницаемым и холодным, как лед.
– Он смотрел на тебя так, будто ты вещь, выставленная на аукцион, а он пришел сделать стартовую ставку, – проговорил он ровным, лишенным эмоций голосом. – Терпеть не могу таких. Они вызывают у меня физическое отвращение.
– А я терпеть не могу, когда со мной обращаются, как с несмышленым ребенком или с моей собственной вещью! – выкрикнула она, и ее голос сорвался на высокой ноте. – Ты не имеешь права решать, кто мне друг, а кто нет! Ты не имеешь права вот так, без тени сомнения, отпугивать моих гостей, моих коллег! Это мой дом, моя жизнь!
Он сделал один, плавный, но стремительный шаг вперед, сократив расстояние между ними, и она инстинктивно отступила, пока ее спина снова не уперлась в дверь. Он был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, видела мельчайшие детали его лица.
– Я имею право, когда вижу реальную, невыдуманную опасность, – его голос стал низким, глухим и обретающим ту самую, знакомую ей по их первой встрече, опасную окраску. – Или ты уже забыла, что было вчера? Ты чуть не плакала у меня на плече от собственного бессилия и страха? А сегодня, едва оправившись, уже готова с улыбкой впустить в дом первого встречного улыбчивого подонка, который смотрит на тебя голодными, хищными глазами и видит не тебя, а удобную возможность?
– Артем – мой коллега! – пыталась она защищаться, но его слова, как снайперские пули, попадали точно в цель, в самое больное место. Она и правда чувствовала себя беспомощной. И она видела этот взгляд Артема – оценивающий, собственнический. – Он принес мне работу! Настоящую, срочную работу!
– Коллега, – он фыркнул, и в этом коротком, презрительном звуке заключалась целая вселенная цинизма и горького опыта. – Он пришел не из-за работы. Он пришел, потому что почуял, что ты свободна, одинока, эмоционально уязвима и, возможно, нуждаешься в поддержке. Такие, как он, чуют такую добычу за версту, у них для этого специальные рецепторы. А ты... ты слишком добрая, Каролина. Слишком чистая. Слишком доверчивая. Ты живешь в своем прекрасном мире орхидей и папоротников, где все растет, цветет и не причиняет зла намеренно! Но настоящий мир, за стенами твоей оранжереи, он не такой! В нем есть грязь, и подлость, и лицемерие, и твари, которые пользуются такими, как ты, потому что ты не умеешь и не хочешь видеть в них тварей!
– А ты кто?! – закричала она, чувствуя, как слезы обиды и злости подступают к глазам, застилая все пеленой. – Ты что, не тварь? Ты, который ворвался в мою жизнь, как ураган, который таскает меня по ночам, который смотрит на меня, как на свою законную собственность, который диктует, что мне делать, а что нет?! Чем ты лучше него, скажи мне?! Тем, что делаешь все это грубее, откровеннее, без притворства и сладких улыбок?!
Его лицо исказилось от внезапной, дикой ярости. Он подошел вплотную, почти вжав ее в дверь, и она почувствовала, как мелкая дрожь пробегает по его телу, сдерживаемая титаническим усилием воли. Его глаза горели синим огнем.
– Да, – прошипел он, его губы оказались в сантиметре от ее уха, и его горячее дыхание обожгло ее кожу. – Я лучше. Потому что я никогда не притворяюсь. Я не приду к тебе под маской милого, заботливого парня с папкой бумаг и дежурной улыбкой. Я не буду улыбаться тебе в лицо, а за спиной строить козни и плести интриги. Если я хочу тебя, я покажу это. Если я злюсь, ты это узнаешь и почувствуешь. Если мне нужно тебя защитить, я сделаю это, не спрашивая разрешения, даже если ты возненавидишь меня за это до конца своих дней. Я – настоящий. Я – то, что ты видишь. А все эти твои Артемы... они просто мелкие, трусливые хищники в овечьих шкурах, которые боятся даже собственной тени.
– Защитить? – истерически, с надрывом рассмеялась она, и смех ее был горьким и неуместным. – От кого? От моего коллеги, который принес бумаги? Это смешно, Макс! Это просто смешно и нелепо! Ты просто ищешь оправдание своей больной паранойе и своему неукротимому, патологическому желанию все и вся контролировать! Тебе просто нравится чувствовать свою власть!
«Я УЖЕ ОДНАЖДЫ НЕ ДОГЛЯДЕЛ!»
Он прорычал эти слова так громко и яростно, что стекла в двери в прихожей действительно, физически, задребезжали. Его лицо было искажено не просто гневом, а такой первобытной, неприкрытой болью и таким животным ужасом, что Каролина замерла, и весь ее кипящий гнев мгновенно испарился, уступив место леденящему, пронизывающему до костей страху и осознанию какой-то чудовищной ошибки.
Он отшатнулся от нее, будто его ошпарили кипятком, провел обеими руками по своему лицу, сжимая виски, и его могучие плечи сгорбились, будто на них свалилась невыносимая тяжесть. Он вдруг показался не грозным и неуязвимым, а сломленным, надломленным, почти раздавленным.
– Я уже однажды не доглядел, – повторил он тихо, глухо, глядя в пол где-то у своих ног. Его голос сорвался, в нем послышались несвойственные ему хриплые нотки. – За тем, кто был мне дороже всего на свете. Я был молод. Глуп. Самоуверен. Думал, что я всесилен, что могу все контролировать, всех защитить. А они... они просто ждали моего промаха. Моего единственного, рокового промаха.
Он поднял на нее взгляд, и в его синих, обычно таких ясных и жестких глазах стояла такая бездонная, непрожитая мука, что у Кьяры перехватило дыхание, а в горле встал ком.
– Ее звали Виктория. Моя младшая сестра. Моя Вика. Ей было всего семнадцать, – его голос стал безжизненным, монотонным, будто он зачитывал строки из некролога. – Она была... она была похожа на тебя. Не внешне, нет. Она доверяла людям, как ты. Видела в них только хорошее, только свет. Отражала их, как чистое зеркало, и не видела грязи на их поверхности. А один... один из этих «хороших», «безобидных» парней, ее одноклассник, тихоня и отличник, не смог пережить того, что его девушка предпочла ему мою сестру. И он решил свести счеты с жизнью. Но он был слишком труслив, чтобы делать это в одиночку. Он взял с собой мою Вику. Как сообщницу. Как спутницу. Просто чтобы ему не было одиноко и страшно в последнем пути.
Девушка не дышала. Она смотрела на этого могучего, казавшегося несокрушимым мужчину, который вдруг съежился перед ней, превратившись в израненного мальчика, и ее сердце разрывалось на части от жалости, сострадания и леденящего душу ужаса перед несправедливостью мира.
– Я нашел их в гараже нашего старого дома, – его голос стал шепотом, едва слышным, но от этого еще более страшным. – В отцовской машине. С шлангом от выхлопной трубы, заведенным в салон. С отработанным газом. Я... я опоздал. Всего на полчаса. Мог бы быть раньше, если бы не застрял в пробке, если бы не поленился проверить ее телефон раньше, если бы... Если бы я не был так слеп и самонадеян! Если бы я увидел, в кого она влюбилась, что за тварь притаилась рядом с ней, прикидываясь милым, безобидным мальчиком!
Он замолчал, снова проводя дрожащей рукой по лицу, и Каролина увидела, что его сильные, уверенные пальцы предательски трясутся. Он пытался сжать их в кулаки, но они не слушались.
– Так что не говори мне, что я параноик, Каролина. Я – не параноик. Я – реалист, прошедший ад. Я вижу змею в траве, пока она еще только притаилась и готовится к броску. И я скорее умру, позволю разорвать себя на куски, чем допущу, чтобы еще один светлый человек... чтобы ты... пострадала из-за моей слепоты, из-за моей ошибки, из-за того, что я снова не доглядел.
Он повернулся и медленно, сгорбившись, словнеся на себе невидимый груз, пошел в гостиную, к дивану. Его спина, всегда такая прямая и уверенная, теперь выражала такую бесконечную, вымотавшую его усталость и неподъемное бремя вины, что она почувствовала себя последней, беспросветной дурой, ослом и эгоисткой.
Она стояла, прислонившись к двери, и в голове у нее гудело и стучало, выбивая один и тот же ритм: «Сестра. Виктория. Самоубийство. Вина. Он винит себя». Все его грубые, властные, необъяснимые поступки, его гиперопека, его внезапные вспышки ярости и та самая, испепеляющая боль в его глазах – все это обретало чудовищный, трагический и до жути понятный смысл. Он не был монстром. Он был живым памятником собственной вине, вечным стражем у могилы сестры.
Она оттолкнулась от двери, сделав над собой усилие, и пошла за ним, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он сидел на краю дивана, склонив голову на сцепленные в замок руки, и его могучая фигура выглядела удивительно хрупкой.
– Макс... – тихо, почти боясь потревожить его, позвала она.
Он не ответил. Не пошевелился.
Она подошла и осторожно села рядом, не прикасаясь к нему, давая ему пространство.
– Прости, – прошептала она, и в этом слове была вся ее боль за него, все раскаяние за свою глупую вспышку. – Я не знала. Я не могла знать.
– Никто не знает, – глухо, уткнувшись лицом в руки, ответил он. – Никто. И я никому не рассказывал. До тебя.
Она медленно, давая ему время отстраниться, отпрянуть, положила свою ладонь ему на спину, между лопаток. Его мышцы под тонкой тканью футболки были напряжены, как каменные. Но он не оттолкнул ее. Не сбросил ее руку. Он лишь глубже вздохнул.
– Я не твоя сестра, Макс, – очень тихо, вжимаясь каждым словом в его сознание, сказала она. – Я взрослая, самостоятельная женщина. У меня есть своя голова на плечах, пусть она иногда и делает глупости. И да, я, возможно, слишком доверчива и вижу мир через розовые очки. Но я не хочу и не позволю, чтобы ты видел во мне еще одну тень Виктории. Еще одну жертву, которую ты обязан любой ценой спасти. Я... я хочу быть твоим партнером. Твоей опорой. А не твоим вечным долгом или искуплением.
Он поднял голову. Его глаза были красными от нахлынувших, но не пролившихся слез, но сухими. Он смотрел на нее с таким сложным, многогранным выражением – боль, надежда, страх, недоверие, и где-то в самой глубине – крошечная искорка того, что могло бы стать счастьем.
– Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься, – хрипло, пробиваясь через ком в горле, сказал он. – Со мной... со мной не бывает легко. Не бывает спокойно. Со мной – это как жить на склоне вулкана, который может проснуться в любую минуту. Это вечный дозор.
– А кто сказал, что я ищу легких путей и спокойной жизни? – она попыталась улыбнуться, но получилось это у нее неуверенно, дрожаще. – Может, мне надоели орхидеи и захотелось немного... вулканического пепла в своей жизни?
Он долго, пристально смотрел на нее, словно ища в ее глазах, в самой ее душе, хоть каплю фальши, сомнения или жалости. И, не найдя, медленно, тяжело кивнул.
– Хорошо. – Он выдохнул. – Но мое условие остается. Я буду защищать тебя. Всегда. Даже от твоей же собственной доброты и доверчивости. Даже если тебе это будет не нравиться. Принимай это как данность, как часть пакета под названием «Макс», или...
– Или что? – подняла она подбородок, в ее глазах вспыхнул знакомый ему огонек упрямства.
– Или скажи мне уйти прямо сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока я не впутал тебя в свои темные дела, пока твое сердце не разбилось вдребезги о мои личные демоны. Пока мы оба не получили шрамы, которые уже никогда не заживут.
Она посмотрела на этого раненого, озлобленного, но бесконечно сильного духом зверя, который предлагал ей свою грубую, неукротимую, опасную, но такую искреннюю версию любви и заботы. И поняла, что ответ был ясен ей с самого начала, с той самой первой встречи под дождем. Он был ее бурей. И она больше не хотела искать укрытия.
– Останься, – просто, без колебаний, сказала она.
Он не ответил. Не бросился обнимать ее, не поцеловал в порыве благодарности. Он просто снова, еще раз, медленно кивнул, и в его глазах, помимо боли и усталости, появилась какая-то новая, тревожная, но твердая решимость. Конфликт был исчерпан, боль высказана, но он породил не мир и безоблачное счастье, а хрупкое, заряженное электричеством перемирие, основанное на страшной тайне, на клятве, данной самому себе, и на осознании того, что их путь будет усыпан не розами, а битым стеклом и колючей проволокой. И что эта клятва могла стоить им обоим куда больше, чем они были готовы отдать.
Позже, когда он ушел в душ, чтобы смыть с себя пот и напряжение этого тяжелого вечера, Кара наконец развязала тесемки на папке, которую все это время, как талисман зла, сжимала в онемевших руках. Она села за стол, открыла ее и начала медленно пролистывать страницы, испещренные сложными, запутанными таблицами, многоуровневыми списками, специфическими требованиями и примечаниями мелким шрифтом. И ее сердце снова упало, но на этот раз по другой, более приземленной и оттого не менее горькой причине.