2
Утро не принесло Каролине ни долгожданного покоя, ни капли утешения. Оно пришло тусклым и безрадостным, серое небо за окном, затянутое сплошной пеленой облаков, казалось прямым и безжалостным отражением ее внутреннего состояния — разбитого, беспокойного, запутанного до самого основания. В висках стучала усталость, под веками словно насыпали мелкий, колючий песок. Механически, движимая одной лишь мышечной памятью, она совершила утренние занятия: душ, одежда, чашка слишком горького кофе, — и снова, словно маятник, вернулась в точку отсчета своего смятения: в Ботанический сад.
Вчерашняя встреча и тот пронзительный, неотступный, прожигающий взгляд, пойманный ею под проливным дождем, преследовали ее с навязчивостью дурного сна. Ночь не принесла забвения; она пролежала в постели, ворочаясь на простынях, которые казались ей раскаленными, и снова и снова, зацикленно, как поврежденная пластинка, переживала каждую мимолетную секунду того странного вечера: низкий, грубый, будто обсыпанный гравием, тембр его голоса; его горячие, сильные пальцы, сжимающие испачканный землей стебель лилии; его тяжелое, молчаливое присутствие на скамейке, от которого воздух становился гуще; и тот последний, испепеляющий, полный немого вопроса и упрека взгляд, которым он проводил ее до самого порога.
В оранжерее царил привычный, почти священный утренний ритм — густой, насыщенный запах влажной, плодородной земли, свежей зелени и цветущих тропических растений, тихий, убаюкивающий гул системы вентиляции. Но сегодня Каролина была здесь лишь физически, бренной оболочкой, в то время как ее сознание, ее мысли, ее «я» витали где-то далеко, в лабиринте воспоминаний и противоречивых чувств. Ее руки, повинуясь многолетней привычке, ловко и аккуратно пересаживали молодые, хрупкие побеги в новые горшки, но взгляд был пустым и отсутствующим. Она то снова видела перед собой его насмешливую, кривую, почти хищную улыбку, то снова ощущала ледяную, тошнотворную дрожь, пробегавшую по спине от его последних, брошенных через плечо слов: «...почему мне не все равно, дойдешь ли ты домой целой». В этих словах была притаившаяся угроза, непрошеное вторжение в ее личное пространство, и в то же время — какая-то первобытная, звериная забота, смесь того и другого, что сводило ее с ума, не давало мозгу найти точку опоры.
— Кара, дорогая моя, если ты и дальше будешь поливать этот бедный, ни в чем не повинный папоротник с таким трагическим и самоотверженным видом, то в очень скором времени мы получим не гербарий для коллекции, а полноценное, готовое к заселению болотце — раздался рядом добродушно-саркастический, знакомый до каждой интонации голос Марты.
Девушка вздрогнула, как пойманная на месте преступления, и резко отшатнулась от стеллажа, лишь теперь с ужасом поняв, что уже несколько минут подряд льет воду из лейки в одно и то же место, совершенно не замечая этого, не видя ничего вокруг.
— Прости, Марта, я... Я, кажется, совсем не выспалась сегодня — пробормотала она, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.
Старая женщина, чье лицо было испещрено морщинами, как карта прожитой жизни, подошла ближе. Ее маленькие, невероятно живые и внимательные глаза-бусинки с пристальной, почти рентгеновской проницательностью изучали бледное, с темными кругами под глазами лицо девушки.
— Это, моя дорогая, не недосып, — мягко, но уверенно возразила она. — Это нечто куда более серьезное и интересное. Или, если быть точнее, — кто-то другой? — она многозначительно, почти театрально, приподняла седую бровь. — Неужели наш таинственный и щедрый джентльмен, этот загадочный поклонник с лилиями, наконец-то решил показать миру свое лицо?
Каролина покраснела еще сильнее, ее взгляд утонул в узорах кафельного пола. Внутри нее бушевало отчаянное, противоречивое желание — схватить Марту за руку, вывалить на нее всю сумятицу чувств, выговориться, найти совет, утешение, объяснение. Но как описать этого человека? Какими словами облечь этот хаос, сотканный из страха, жгучего любопытства, раздражения и той странной, тянущей, сладкой тяжести в низу живота, которая возникала при одном лишь смутном воспоминании о нем?
— Он... он появился. Его зовут Макс, — выдохнула она наконец. — И он... он совершенно не такой, как все окружающие
— Опасные мужчины, моя милая, очень редко бывают как все, — философски, с легкой усмешкой заметила Марта, протягивая ей все еще теплый, хрустящий круассан. — Именно в их непохожести и заключена вся их гибельная притягательность. Но только смотри, будь осторожна, не обожгись о его пламя. У тебя сердце слишком доброе, открытое и доверчивое для таких рискованных игр с огнем
Весь последующий день прошел в том же сомнамбулическом, размытом ключе. Каролина пыталась из последних сил сосредоточиться на кропотливой работе по составлению каталога, но колонки цифр и изящные латинские названия упрямо расплывались перед глазами, превращаясь в его черты — резкий контур скулы, насмешливый изгиб губ, пронзительный разрез голубых глаз. Она снова и снова представляла, как бы он отреагировал на ее тихую, упорядоченную работу; наверняка нашел бы в ней что-то, за что можно ухватиться и язвительно раскритиковать, указать на несовершенство. Он всем своим существом казался человеком, который ищет изъяны, трещины в окружающем мире. И в то же самое время, он был тем самым таинственным незнакомцем, который неделями, с завидным постоянством, приносил ей идеальные, безупречные лилии. Эта двойственность, это несоответствие между его грубостью и его странным, упрямым вниманием, сводило ее с ума, не давало покоя.
Работа в тот день затянулась до самого позднего вечера, отчасти потому, что девушка не могла сосредоточиться, отчасти — потому что подсознательно пыталась отдалить момент, когда придется возвращаться в пустую квартиру, оставаться наедине со своими мыслями. Когда она наконец освободилась, на улице уже стояли глубокие, почти черные сумерки, и редкие фонари отбрасывали на мокрый от недавнего дождя асфальт длинные, дрожащие, искаженные тени. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, опустошенной до самой глубины. Вернувшись домой, она с облегчением сбросила с себя пропахшую землей, травой и зеленью рабочую одежду, приняла быстрый, почти обжигающий душ, смывая с кожи и липкую усталость, и часть того нервного напряжения, что копилось в ней весь этот бесконечный день. Надев мягкий, старый, до боли знакомый свитер и удобные джинсы, она на одно короткое, безмятежное мгновение почувствовала себя в безопасности, в своем коконе. Она собиралась заварить себе большой чайник ароматного чая, укутаться в плед и сделать все возможное, чтобы навсегда выкинуть навязчивый образ Макса из своей головы.
Но судьба, казалось, имела на этот счет свои, совершенно иные планы. Едва она открыла дверь, чтобы проверить вечернюю почту, как застыла на пороге, будто вкопанная, и ледяная, тошнотворная волна страха, смешанная с чем-то острым, запретным и сладким, медленно прокатилась по ее спине, заставив похолодеть кончики пальцев.
Напротив, прислонившись к стене и почти полностью сливаясь с густыми тенями подъезда, стоял он. Макс. Он был одет в темные, плотно сидящие джинсы и такую же темную, почти угольную, водолазку, которая подчеркивала его мощные, широкие плечи и развитую грудную клетку. Его руки были засунуты в карманы, а вся его поза выражала полное, почти показное, скучающее равнодушие. Но его глаза... Его глаза, холодные, голубые и невероятно пронзительные даже в густом полумраке, смотрели на нее без тени приветствия или улыбки. В них читалась все та же знакомая грубость, нетерпение и некая глубокая, внутренняя ярость, которую он с трудом сдерживал, словно дикий зверь на привязи.
— Ты сегодня очень долго — произнес он. Его голос был низким, ровным и глухим, без малейшей вопросительной интонации. Это была не претензия, не вопрос, а простая, сухая констатация неудобного для него факта.
Каролина почувствовала, как у нее резко перехватывает дыхание, а в груди чтото сжимается в холодный комок. Он ждал меня? Сколько? С какой целью? Что, в конце концов, ему от меня нужно? — хаотичный вихрь вопросов, на которые не было ответов, понесся в ее голове. Она инстинктивно, как мышь перед змеей, сделала маленький шаг назад, в безопасную прихожую.
— Макс... Что ты...? Как ты вообще оказался здесь?
Он не дал ей договорить, не стал тратить время на объяснения. Резким, отточенным и решительным движением он оттолкнулся от стены и за два шага закрыл расстояние между ними, заполнив собой все пространство перед дверью.
— Идем — коротко бросил он, и его тон, металлический и не допускающий возражений, не оставлял места для дискуссий.
— Куда? Я только что вернулась, я устала, я...
— Я сказал, идем. Сейчас
Он протянул руку и с силой взял ее за запястье. Его длинные, сильные пальцы обхватили его с такой железной хваткой, что было немного больно, но не настолько, чтобы закричать, — скорее, это было неприятно и унизительно. Это была демонстрация власти, чистого контроля. Его прикосновение снова было обжигающе горячим, словно под кожей у него бушевала лихорадка. Ее разум, ее здравый смысл кричали о том, что это чистейшее безумие, что нельзя вот так просто, безропотно, позволять незнакомому, явно нестабильному и опасному мужчине уводить себя бог знает куда в ночь. Но ее тело, ее предательское, пробудившееся тело, откликалось на это прикосновение мелкой, стыдной дрожью возбуждения. Он тянул ее за собой, и ее ноги, словно парализованные, словно ватные, послушно, против ее воли, зашагали рядом.
Он вел ее быстрым, неумолимым шагом, словно не человек, а сила природы, некое неотвратимое явление, подчиняющее себе ритм города и биение ее сердца. Его пальцы все еще сжимали ее запястье — не как драгоценность, а как трофей, с чувством собственности, не допускающим возражений. Каролина шла рядом, почти бежала, чтобы поспеть за его широкими шагами, ее разум представлял собой хаотичный вихрь, в котором обломки мыслей сталкивались с обжигающими волнами эмоций.
«Что я делаю? Что я, в самом деле, делаю? — стучало в висках в такт их шагам. — Он может быть кем угодно. Маньяком, который заманивает жертв в ловушку. Преступником, которому нужна для своего следующего преступления. Сумасшедшим, живущим в своем собственном, искаженном мире. Почему я не вырвалась там, у подъезда? Почему я не закричала, не вцепилась ему в лицо ногтями, не ударила его сумкой? Почему мой голос застрял где-то в горле, предательски сдавшись?»
Но вместе с этим леденящим душу, рациональным страхом, ползшим из глубины сознания, поднималось и нечто иное — пьянящее, запретное, сладкое и оттого вдвойне опасное чувство. Это был чистый адреналин, впрыснутый прямо в кровь. Ощущение вызова, брошенной перчатки. Он был как живое воплощение грозы, обрушившейся на ее тихую, упорядоченную жизнь. Непредсказуемый, мощный, стихийный. И она, словно загипнотизированная мотылек, летела прямо на его пламя, в самый эпицентр бури, не в силах и не желая сопротивляться тяге, которая оказалась сильнее голоса самосохранения. В этом было безумие, но в этом была и какая-то первобытная, животная правда.
Они свернули с ее тихой, освещенной улочки в лабиринт более узких, темных переулков, где свет фонарей был редким гостем, а тени лежали густыми, бархатными пятнами. Воздух стал прохладнее, влажнее, пахнущим речной водой и влажным камнем. Сквозь разрыв в стенах домов показалась черная лента канала. Он привел ее к маленькому, заброшенному и, казалось, забытому всеми парку на его берегу. Здесь не было ни души. Тишину нарушал лишь редкий отдаленный гул машины и едва слышный плеск воды о каменные плиты набережной.
В тусклом, мерцающем свете одинокого фонаря, стоявшего поодаль, вода канала казалась черной, густой и маслянистой, неподвижной в своей темной глубине. Он наконец остановился у массивных, покрытых отслаивающейся краской чугунных перил, все еще не отпуская ее запястья. Его пальцы по-прежнему были горячим, живым обручем на ее коже, и под этим обручем пульсировала кровь, напоминая о том, что все это — не сон.
И тут, в этой гнетущей, почти готической атмосфере одиночества и забвения, произошло нечто необъяснимое и загадочное, нечто, что перевернуло все ее восприятие этого человека и этой ночи с ног на голову. Он медленно, будто против собственной воли, повернулся к ней. И в этот самый момент призрачный, холодный свет луны, который долго пробивался сквозь рваную пелену туч, наконец упал на его лицо, озарив его серебристым, неземным сиянием.
И его лицо изменилось. Преобразилось до неузнаваемости. Резкие, высеченные из гранита черты как будто смягчились, потеряли свою агрессивную угловатость. Напряженные, жесткие складки у переносицы и рта разгладились, уступив место выражению глубокой, почти болезненной задумчивости. Его глаза, всего несколько минут назад полные немого гнева, раздражения и какой-то внутренней, клокочущей ярости, теперь смотрели на нее с неожиданной, почти нежной, животной заинтересованностью. В них не было ни капли снисхождения или мягкости, но была какая-то первобытная, дикая нежность, сосредоточенное внимание хищника, который нашел нечто бесконечно более ценное, чем просто добыча.
Это была та самая, угаданная ею вчера, милость. Та самая искра человечности, тот проблеск души, который она бессознательно искала в океане его грубости и отчужденности. И от этого неожиданного, резкого превращения ее сердце не просто заколотилось — оно словно вырвалось из клетки грудной клетки и упало куда-то в бездну, оставив после себя лишь пустоту и оглушительный звон в ушах. Дышать стало нечем.
— Ты весь день проводишь вон там? — его голос прозвучал тише, чем обычно. Он коротко, почти небрежно кивнул в сторону темных, величественных, погруженных в ночной сон силуэтов Ботанического сада, чьи оранжереи блестели вдали, как спящие драконы.
Каролина, все еще не в силах разжать стиснутый горловой спазм, не в силах издать ни звука, лишь молча кивнула. Ее взгляд, широко открытый, был прикован к его лицу, боясь пропустить малейшую перемену в его выражении.
— И что же ты там делаешь, красавица? — его голос снова изменился, стал глубже, в нем появились неожиданные, интимные, бархатные обертоны. В этом вопросе не было насмешки, было любопытство. Подлинное, не притворное любопытство.
— Я... я всего лишь стажер, — наконец выдавила она из себя, чувствуя, как от его пристального, изучающего взгляда по всему ее телу разливается медленное, густое тепло. — Ботаник. Работаю с растениями. Ухаживаю, пересаживаю, веду каталоги, помогаю с гербарием... — Она говорила тихо, запинаясь, и самые простые, привычные слова казались ей сейчас нелепыми и неуместными.
— Растениями... — он произнес это слово медленно, задумчиво, растягивая гласные, как бы пробуя его на вкус, вглядываясь в его скрытый смысл. И в этот миг его большой, шершавый, покрытый мозолями палец непроизвольно, почти бессознательно, провел по нежной, тонкой, как лепесток, коже на внутренней стороне ее запястья — точно по тому месту, где под ней отчаянно, как пойманная птица, билась жилка. Она вздрогнула от этого прикосновения всем телом, будто от внезапного удара током. Казалось, он прикоснулся не к коже, а прямо к оголенному нерву, к самой сути ее существа.
— И именно из-за этого ты вся пропахла землей... и солнцем, и чем-то зеленым, живым, — продолжил он, и его голос стал еще тише. — Даже сейчас, я чувствую этот запах. Он въелся в тебя
Это замечание было настолько личным, таким неожиданно чутким и в то же время по-хозяйски собственническим, таким физиологичным, что она почувствовала, как по ее щекам, шее, груди разливается горячая, смущающая волна румянца. Он задавал ей вопросы, выспрашивал детали ее жизни, прикасался к самой уязвимой части ее тела, но сам не говорил о себе абсолютно ничего. Ни единого слова о своей работе, о том, откуда он взялся, почему он здесь, рядом с ней, в этом заброшенном парку. Ни одной улыбки, ни одного намека на обычную человеческую открытость. Но в этой добровольной, почти гордой сдержанности, в этой сконцентрированной, животной, сжатой пружиной энергии, исходившей от него, была невероятная, магнетическая, первобытная сексуальность. Он был живой, дышащей, ходячей загадкой, и она уже с ужасом и восторгом понимала, что готова на все, чтобы его разгадать, даже если разгадка обожжет ей руки, даже если это будет стоить ей покоя, а может быть, и чего-то неизмеримо большего.
— А ты? — рискнула она наконец спросить, сама удивляясь своей смелости, тому, что ее голос не сорвался на шепот. — Чем ты занимаешься?
Он на мгновение замер, и в его глазах, всего секунду назад таких ясных и открытых, что-то щелкнуло, словно внутренний, хорошо отлаженный предохранитель. Мгновенная мягчность исчезла, испарилась, как будто ее и не было. Его взгляд снова стал жестким, непроницаемым, ледяным, отстраненным. В них снова поселилась та самая знакомая стена.
— Разная работа, — отрезал он резко, и его голос снова стал металлическим и ровным. — В основном связана с машинами. С железом. Ничего интересного — И та дверь в его внутренний мир, что едва-едва, на один единственный миг, приоткрылась, снова с грохотом захлопнулась перед ее носом, оставив после себя лишь ощущение холода и горьковатой досады.
— Пойдем. Пора возвращаться, — объявил он, снова становясь тем самым властным, не терпящим возражений Максом. — Я провожу до дома
На этот раз она кое-как нашла в себе силы и остатки гордости, чтобы возразить. Ей нужно было хоть как-то, хоть символически, отстоять свое право на выбор.
— Нет, спасибо. Я сама. Дом совсем рядом, я не маленькая, я дойду
Он покачал головой, и в его глазах, словно короткая вспышка молнии в грозовом небе, мелькнула знакомая, упрямая искра неповиновения, собственничества и чего-то еще, что она с трудом могла определить — возможно, инстинктивной потребности защищать.
— Уже совсем стемнело. На улицах ни души, — произнес он, и его тон не оставлял места для дискуссий. — Ты не пойдешь одна. И это, я сказал, не обсуждается
Они пошли обратно тем же путем, но теперь атмосфера между ними изменилась, стала еще более напряженной и многогранной. На этот раз он не держал ее за руку, не вел ее как пленницу. Но он шел так близко, что их плечи и руки иногда соприкасались, и от каждого такого мимолетного, случайного касания по телу Каролины пробегали разряды электрического тока, заставляя ее кожу покрываться мурашками. Она чувствовала на себе каждый его взгляд, брошенный украдкой, каждый быстрый, оценивающий скольжение его глаз по ее профилю, по линии губ, по изгибу шеи, по контуру бедер. Каждый раз, когда его взгляд скользил по ней, по ее спине пробегала новая, смущающая, стыдная волна жара, заставляющая кровь пульсировать в висках. Она чувствовала себя одновременно и напуганной, и желанной, и эта головокружительная смесь страха и вожделения была самым пьянящим, самым опасным и самым сладким коктейлем, который она когда-либо пробовала в своей жизни. Она шла рядом с ним, и каждый шаг приближал ее к некоей невидимой черте, переступив которую, обратного пути уже не будет.
Вот они снова стояли у ее двери, будто возвращаясь к исходной точке, но теперь между ними висела невидимая, густая паутина только что пережитого. Фонарь над входом отбрасывал тусклый, желтоватый свет на его лицо, делая его скулы еще более рельефными, а взгляд — еще более глубоким и пронзительным. Казалось, вот-вот повторится вчерашнее — он будет смотреть на нее своим испепеляющим молчанием, а она будет застывать под этим взглядом, не в силах пошевелиться. Но на этот раз все должно было пойти по другому сценарию.
— Спасибо, что проводил — прошептала она, поворачиваясь к двери и отчаянно пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания и контроля над ситуацией.
Он не ответил. Не сказал ни «пожалуйста», ни «не за что». Вместо этого он медленно, почти бесшумно, как крупный хищник, сделал шаг вперед, подойдя к ней вплотную, так что она почувствовала исходящее от него тепло. Сердце Каролины замерло в груди, а потом забилось с такой бешеной силой, что она буквально услышала его глухой, частый стук в собственных ушах. Он приближал свое лицо к ее лицу, и в его глазах, в этих синих, бездонных озерах, она прочитала уже не вопрос, не недоумение, а чистейшее, неразбавленное, уверенное намерение. Решимость, не знающую сомнений.
Он сейчас поцелует меня, — ослепительной, оглушительной молнией пронеслось в ее голове, и первоначальный, инстинктивный страх внезапно, в одно мгновение, сменился такой же ослепительной, всепоглощающей ясностью. И я хочу этого. Я хочу этого с самого первого момента, как увидела его. Я хочу этой бури.
Он не заставлял себя ждать. Он не был нежным, не был романтичным. Он одной рукой грубо взял ее за затылок, запустив пальцы в ее волосы, другой — крепко обхватил ее талию, притянув к себе так сильно, что она почувствовала каждую твердую мышцу его торса, каждую линию его тела. Его губы обрушились на ее губы — грубые, требовательные, властные, полные не скрываемого больше голода. В этом поцелуе не было и тени романтики или нежности; это было завоевание, поглощение, пожирание. И она, к своему собственному изумлению, ответила ему с той же дикой, отчаянной страстью, на которую оказалась способна. Ее руки сами поднялись и вцепились в плотную ткань его водолазки на спине, притягивая его еще ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию между ними. Все сомнения, все страхи, все голоса разума растворились в этом внезапно вспыхнувшем всепоглощающем огне.
Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы судорожно глотнуть воздух, она, вся дрожа, задыхаясь, прошептала слова, которые даже не думала, что сможет когда-либо произнести:
— Ты... Ты не хочешь подняться? Наверх?
Он посмотрел на нее, его собственная грудь тяжело и часто вздымалась. В его глазах, темных от расширившихся зрачков, плясали откровенные огоньки торжества, победы и все той же ненасытной, неутоленной жажды.
— Да — был его лаконичный, хриплый и безраздельно честный ответ.
В ее маленькой, уютной гостиной, освещенной только мягким, приглушенным светом из приоткрытой двери спальни, не было места и времени для нежностей и прелюдий. Ему, казалось, была нужна только скорость, полное доминирование, стремительное завоевание, и она, к своему собственному изумлению, обнаружила, что жаждет того же, что отвечает на его напор с такой же дикой отдачей. Его поцелуи были жесткими, почти укусами, его руки — уверенными, быстрыми, требовательными, они срывали с нее одежду, его прикосновения к обнаженной коже были грубыми, почти болезненными, оставлявшими на память легкие красные следы, но именно такую, сладкую боль она и хотела в тот момент — боль, которая напоминала, что она жива, что она молода, что она женщина.
Он был невероятно силен, и в его стремительных, точных движениях была та же агрессивная, хищная грация, что и в его походке. Он вел себя грубо, без раздумий завоевывая каждую часть ее тела, и она сдавалась ему полностью, без остатка, отвечая на каждое его движение, на каждый толчок тихими, прерывистыми стонами, вздохами и своим собственным именем, которое она сама с трудом узнавала. После она лежала совершенно без сил, разбитая, прижавшись щекой к его горячей, влажной от пота груди, и слушала, как бешено бьется его сердце, и понимала с предельной, пугающей ясностью: она потеряла голову от этого человека. Полностью и безвозвратно. От его грубости, от его тайны, от той неукротимой, дикой силы, что исходила от него. Она не чувствовала себя так давно — нет, она поправляла себя, она никогда в своей него. Она не чувствовала себя так давно — нет, она поправляла себя, она никогда в своей жизни не чувствовала себя настолько живой.
Он не у не ушел с рассветом. Он остался у нее, его мощное, тяжелое тело заняло большую часть ее узкой кровати.