1
Осень в Нидерландах была настоящим испытанием для южной души. Она была полной противоположностью итальянскому «оттичьо». В Тоскане в это время года природа устраивала последний, ослепительный карнавал перед зимним сном. Солнце, пусть и не такое жгучее, как летом, все еще печально и нежно светило, заливая холмы теплым медовым светом. Оно окрашивало листья виноградников и кипарисов в огненные оттенки — в золото, багрянец, медь и бронзу. Воздух был прозрачным и густым, пахнущим спелым виноградом, трюфелями, дымком от каминов и сухой, прогретой землей. Даже дожди там были короткими и звонкими, после которых мир сверкал, будто вымытый заново.
Здесь же, в нидерландском пригороде, куда занесла ее судьба, небо представляло собой сплошную, неподвижную серую завесу. Оно нависало над землей низко и тяжело, словно мокрая вата, не оставляя ни единого просвета, ни лучика надежды. Дождь не переставал неделями; он не лил стеной, а моросил мелкой, назойливой изморосью, которая, казалось, проникала повсюду — сквозь одежду, сквозь стены, сквозь кожу прямо в душу. Влажный, холодный воздух пропитывал каждую клеточку пространства, превращая его в гигантский холодильник. Он нес сложный запах — сладковатый аромат мокрой земли, острый, горьковатый дух преющих листьев, едва уловимую, но постоянную соленую ноту далекого Северного моря и дым из труб, который тут же прибивало к земле.
Каролина стояла у высокого, почти до самого пола, окна тропической оранжереи Ботанического сада, прислонив лоб к прохладному стеклу. Она наблюдала, как бесчисленные капли дождя, словно крошечные путешественники, медленно и упрямо стекали по стеклу, сливаясь в причудливые ручейки. Они искажали мир снаружи, превращая ухоженные аллеи, голые ветви деревьев и серые здания в размытый, импрессионистский пейзаж, похожий на плохую акварель. Ее стажировка здесь, в одном из самых передовых ботанических центров Европы, должна была быть воплощением заветной мечты — работа с редкими, почти исчезнувшими видами арктической и альпийской флоры, которые выживали здесь, в искусственно созданном, хрупком климате, под присмотром ламп, имитирующих полярное солнце.
Но за пределом стерильных лабораторий, за стеллажами с пробирками, гербариями и хрупкими ростками ее собственная жизнь была такой же серой, промозглой и одинокой, как и это бесконечное небо. Она скучала по оглушительному, хаотичному шуму своей большой семьи в римской квартире в районе Трастевере. По звонкому, заразительному смеху трех сестер, доносившемуся из-за каждой двери. По настойчивым, полным заботы и легкого беспокойства вопросам матери за обеденным столом, ломящимся от пасты «алла карбонара» и артишоков по-римски. «Каролина, дорогая, ты совсем не ешь! Кара, этот мальчик, он тебя ценит? Кара, когда ты уже закончишь с этими своими растениями и найдешь нормальную работу?» Здесь же, в тишине своего маленького мира, ее единственными собеседниками были коллеги-ученые — умные, погруженные в себя люди, разговоры с которыми редко выходили за рамки гибридизации, уровня pH почвы, фотосинтеза и патогенных грибков.
Единственным светлым лучом в этом царстве тоски и профессионального академизма была Марта, пожилая, уже почти не работающая сотрудница сада, ставшая для нее чем-то вроде голландской бабушки-наседки. Марта, казалось, знала историю каждого цветка, каждого дерева в этом саду, и ходила по нему, как по своим личным владениям — неспешно, с достоинством, с теплой, понимающей улыбкой на морщинистом лице.
«Опять в облаках, моя девочка? Ищешь итальянское солнце в голландских тучах?» — раздался у нее за спиной знакомый хриплый, прокуренный голос.
Каролина медленно обернулась и не смогла сдержать искренней, теплой улыбки. Марта стояла, держа в руках два дымящихся стакана с чаем, от которых исходил пряный, согревающий аромат имбиря и меда.
— Просто... думаю о доме — честно призналась Кьяра, принимая из ее рук теплое стекло, которое приятно обжигало ладони.
— Иногда кажется, что я здесь просто призрак, который перебирает листья и заполняет таблицы. Никто не кричит, не спорит, не смеется до слез... Тишина. Она тут оглушающая
— Дом, милая, не всегда там, где ты родилась. Дом — это там, где ты сейчас посадила свои корни, пусть даже временные. Взгляни на эти карликовые березы — Марта кивнула в сторону хрупких, почти миниатюрных деревцев, ютящихся в специальном холодильном отсеке. — Их предки многие тысячелетия росли в вечной мерзлоте, на краю света, где ветер сдирает кожу, а солнце — редкий гость. А здесь им создали почти рай. И что? Они прижились. Они пустили корни в чужую для них землю и теперь цветут так, как никогда не цвели на суровой родине. И ты приживешься. Поверь старой Марте. Нужно только время и немного солнца. Ну, или искусственного света — она хитро подмигнула, указывая на мощные фитолампы над их головами.
Эти маленькие чаепития в три часа дня стали для Каролины одним из немногих источников тепла в ее новой жизни. Но был и другой, более загадочный и тревожный луч — тайна, которая не давала ей окончательно погрузиться в уныние.
Почти каждое утро, вот уже три недели подряд, выходя из своего маленького, каменного домика, арендованного у администрации сада, она находила на деревянном пороге один-единственный цветок. Не розу, не тюльпан, а именно белую лилию. Идеально белую, царственную, с бархатистыми, восковыми лепестками, на которых утренний дождь оставлял алмазные, переливающиеся капли. Цветок всегда лежал аккуратно, словно его положила невидимая рука, стебель его был свежим, упругим.
Кто и зачем это делал? Сначала она думала о ошибке, может, цветы предназначались не ей, а кому-то другому? Но дом был изолирован, стоял на отшибе, на самой границе сада, и других жилищ поблизости не было. Она осторожно спрашивала соседей, живших в пятнадцати минутах ходьбы, — те лишь пожимали плечами, глядя на нее с недоумением. Марта, когда Каролина поделилась с ней своим удивлением, только рассмеялась и пошутила: «Может, у тебя тайный поклонник? Призрак оранжереи! Он ворует для тебя лучшие цветы по ночам!»
Но для девушки эти лилии быстро перестали быть просто загадкой. Они стали ее личным, интимным ритуалом надежды. В них была тайна, чистая, необъяснимая красота, которая мужественно противостояла унылому, однообразному пейзажу. Они заставляли ее чувствовать себя не невидимой, забытой всеми стажеркой, а кем-то особенным, желанным, о ком кто-то думает в сером утреннем сумраке. Они были молчаливым посланием из другого, более романтичного мира.
В то самое утро, когда Каролина пила чай с Мартой, за рулем неприметного темно-серого Audi, припаркованного в узком, глухом переулке с видом на ее дом, сидел Макс. Его пальцы, сжимавшие руль, все еще были в легкой, почти неконтролируемой дрожи. Но причина была не в промозглом холоде.
Всего двенадцать часов назад он, сжимая кулаки до побеления костяшек, кричал в радиомикрофон, вставленный в шлем, на свою команду после катастрофического квалификационного сеанса к Гран-При Нидерландов: «Это вообще что было?! Это невыносимо! Тормоза — как желе! Машину бросает из стороны в сторону! Вы заставляете меня бороться с машиной, а не с соперниками! Я не могу так ехать! Вы понимаете, что вы украли у меня поул? Украли у меня дом, у моих фанатов!»
Его голос, усиленный динамиками, ревел по всему паддоку, он был холодной, заточенной сталью, впивающейся в сознание каждого инженера, механика, стратега. Он был Чемпионом. Четырехкратным. Живой легендой, богом асфальта. И он требовал от них абсолютного, безупречного совершенства, потому что сам был его воплощением — безжалостным, вспыльчивым, яростным гением, чья воля к победе была сильнее инстинкта самосохранения. Весь мир знал его именно таким — непоколебимым титаном в огне сражения.
Но здесь, в тесной, запотевшей от контраста температур салоне автомобиля, под монотонный, убаюкивающий стук дождя по крыше, он был совершенно другим человеком. Здесь не было ревущих толп, ослепительных вспышек камер, давящего груза многомиллионных контрактов. Здесь он был просто Максом. Мужчиной, измотанным до предела, нашедшим странное, почти болезненное утешение в том, чтобы украдкой наблюдать за тихой, размеренной жизнью незнакомой девушки.
Он заметил Каролину случайно, почти месяц назад, когда после очередной гонки, выигранной, но оставившей горький привкус пустоты, он бесцельно ехал по окрестностям, отчаянно пытаясь найти хоть каплю уединения. Его взгляд зацепился за фигурку в саду у небольшого каменного домика. Она что-то высаживала в грунт, вся сосредоточенная, с непослушной прядью темных волос, выбившейся из хвостика. Ее лицо, озаренное внутренним светом, выражало такую чистую, незамутненную увлеченность своим делом, что это гипнотизировало. Потом он стал замечать ее во время своих редких вечерних прогулок — она бродила по аллеям сада с блокнотом в руках, всегда одна, всегда немного задумчивая, словно погруженная в свои мысли.
Эта картина — ее уединенность, ее спокойная, настоящая, не поставленная для камер жизнь — стала для него глотком свежего воздуха. Момент с лилией родился спонтанно. Он увидел, как она с нежностью ухаживает за цветами в оранжерее, и ему вдруг захотелось подарить ей что-то столь же прекрасное и чистое. Он подумал, цветы — символ непорочности, мира и возрождения — может стать для нее таким же маленьким лучом света в серых буднях, каким для него стали эти минуты наблюдения. Для Макса это была своего рода медитация, терапия. Те несколько минут, которые он проводил у ее дома, оставаясь абсолютно никем — не чемпионом, не звездой, а просто тенью за стеклом, — были его единственной, настоящей, украденной у мира анонимностью.
Но в то утро что-то пошло не так с самого начала. Его преследовало нервное напряжение после вчерашних провальных квалификаций, он плохо спал, и в голове непрерывно прокручивались возможные стратегии на сегодняшнюю гонку. Он вышел из машины, держа в руке привычный стебель лилии. Дождь, обычно моросивший, сегодня хлестал с неистовой силой, заливая улицы, превращая их в подобие мелких рек.
Он резко шагнул к ее дому, но его нога поскользнулась на мокрой, скользской мостовой. Макс инстинктивно попытался удержать равновесие, и хрупкий цветок выскользнул из его пальцев, описав дугу в воздухе, и упал прямиком в грязную, мутную лужу у края дороги.
— Черт! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе прозвучала знакомая ему самому ярость, та самая, что выплескивалась на трассу.
Не думая, почти на автомате, он присел на корточки, забыв о дорогой кожаной куртке Valentino, и подхватил лилию. Холодная, землистая вода моментально залила ему рукав по локоть, испачкала грязью пальцы и ладонь. В этот самый момент, словно по какому-то злому року, с тихим скрипом открылась дверь его дома.
Каролина вышла на порог ровно в то время, когда обычно забирала свой ежедневный, таинственный подарок. Но на привычном, отполированном дождями и ее ногами месте, ничего не было. Ее сердце на мгновение екнуло от непонятного разочарования. И тут же ее взгляд упал на мужчину, сидящего на корточках посреди улицы. Он был к ней спиной, но она увидела его широкие плечи, напряженную спину, и его руку, сжимающую ее испачканный, но все еще невероятно прекрасный цветок. И палец, о который она, видимо, укололась о шип или поранила при падении, из которого сочилась алая капля крови, яркая, как рубин, на фоне всеобщей серости.
Он почувствовал ее взгляд и медленно, почти механически, обернулся. Их взгляды встретились впервые.
Для Макса мир в тот миг замер и сузился до размеров ее лица. Он увидел ее впервые так близко, без искажения лобового стекла или дождя. Большие, бездонные, темные, как спелые маслины, глаза, полные не просто изумления, а целой бури эмоций — легкого страха, жгучего любопытства, растерянности и чего-то еще, чего он не мог определить. Влажные от дождя темные волосы, несколько прядей которых прилипли к ее вискам и щекам, обрамляли бледное, почти фарфоровое лицо с тонкими, изящными чертами. Она была хрупкой, как тот самый стебель, который он держал в своей грубой, испачканной руке, и в то же время в ее прямой осанке и твердом взгляде чувствовалась скрытая, внутренняя сила. Его охватила внезапная, слепая волна паники — его поймали. Раскрыли его единственную, постыдную тайну. И вместе с паникой, по старой, отработанной привычке, пришла мгновенная, защитная агрессия. Гоночный инстинкт — атаковать первым, когда загнан в угол.
Кара же была одновременно очарована и смертельно напугана. Перед ней был не мифический призрак оранжереи, а самый что ни на есть реальный, плоть и кровь, мужчина. Высокий, с мощной, тренированной спортивной фигурой, с резкими, волевыми, даже жесткими чертами лица — квадратным подбородком, высокими скулами, упрямым ртом. Но главное — его глаза. Пронзительно-голубые, ледяные, даже сквозь пелену дождя они смотрели на нее с таким смешением вины, раздражения и открытого вызова, что у нее внутри все перевернулось и дыхание перехватило.
— Это вы? — тихо, почти шепотом, выдохнула она, сделав неуверенный шаг вперед, под дождь.
Он резко, словно на пружинах, встал во весь рост, отряхивая рукав. Его движение было резким, отточенным, как у хищника, почуявшего опасность. Он казался еще выше, чем она подумала сначала, и его присутствие физически давило на нее.
— А кто еще? — его голос прозвучал грубее, резче, чем он изначально планировал. Он протянул ей испачканную лилию, его окровавленный палец оставил алый след на зеленом стебле. — Держите. На этот раз не уроните.
Она машинально, повинуясь какому-то неосознанному импульсу, взяла цветок. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его рука была обжигающе горячей, словно раскаленный металл, несмотря на ледяной холод и дождь. Этот контраст — его жар и холод окружающего мира — врезался ей в память.
— Но... зачем? Почему вы это делаете? — спросила она, чувствуя, как пульс застучал в висках, оглушая ее.
Макс отвернулся, делая вид, что смотрит на свою машину, пытаясь скрыть охватившее его смущение. — Просто. Не ищите здесь великой тайны или романтики. Ее нет.
— Но я вас не знаю. Я даже не знаю, как вас зовут, — настаивала она, чувствуя, как робость сменяется настойчивостью. Она имела право знать.
Он обернулся, и в его взгляде, прямо сквозь пелену дождя, мелькнула та самая знакомая миллионам фанатов искорка гоночного огня, ярости и непокорности. — Теперь знаете. Макс. — С этими короткими, отрывистыми словами он развернулся и быстрым, спортивным шагом направился к своему Audi, не оглядываясь. Он сел в машину, и через секунду двигатель с тихим рычанием рванул с места, оставив ее стоять одну под проливным дождем с грязной, но самой дорогой лилией в ее жизни, зажатой в дрожащих пальцах.
Весь тот долгий, бесконечный день Каролина не могла сосредоточиться ни на чем. Образ этого мужчины — Макса — стоял перед ее глазами, навязчивый и неотступный. Его грубость, граничащая с хамством, его неловкое смущение, его горячие, испачканные землей и кровью пальцы, его пронзительный, гипнотический взгляд — все это крутилось в ее голове бесконеной каруселью. Она перебирала гербарий, аккуратно раскладывая засушенные листья и цветы, а видела лишь его резкие черты, проступающие сквозь кальку. Она пила послеобеденный чай с Мартой в уютном садовом домике, но не слышала ни слова из ее пространных рассказов о старых временах.
— На тебе сегодня вообще лица нет милая. Ты бледная, как привидение. Что-то случилось? С тем таинственным поклонником? — спросила Марта, пристально глядя на нее через очки в роговой оправе.
— Нет, ничего, — солгала Каролина, отводя взгляд к запотевшему окну. — Просто... не выспалась. И погода давит.
Но Марта была не из тех, кого легко обмануть. Она промолчала, но ее взгляд говорил о том, что она все понимает.
Когда наконец закончился рабочий день, и Каролина, уставшая морально и физически, переполненная противоречивыми чувствами — от страха и возмущения до какого-то щемящего, запретного любопытства, — вышла за главные ворота сада, она замерла на месте, как вкопанная.
На старой, покосившейся от времени деревянной скамейке, прямо под проливным, яростным дождем, сидел он. Макс. На нем не было той дорогой кожаной куртки, только тонкий темный свитер, который промок насквозь и облепил его мощный торс, вырисовывая каждый мускул. Вода стекала с его коротко стриженных волос по лицу, но он не пытался вытереться. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на нее, словно ждал ее все это время. Его взгляд был тяжелым, пристальным, не скрывающим своих намерений.
Сердце девушки бешено заколотилось, застучало где-то в горле. Инстинкт самосохранения кричал ей пройти мимо, сделать вид, что она его не заметила, ускорить шаг, убежать. Но ее ноги будто приросли к мокрой земле, парализованные смесью ужаса и того самого запретного интереса.
Он медленно, с какой-то звериной грацией, поднялся со скамейки и направился к ней. Вблизи, без машины и прочих укрытий, он казался еще более монолитным, подавляющим. Он был воплощением чистой, необузданной мужской силы.
— Дождь. Улицы пустынные. Небезопасно — произнес он, его голос был низким и хриплым от пронизывающего холода. В нем не было ни капли учтивости или заискивания, лишь сухая, безэмоциональная констатация факта. — Я провожу тебя.
Она должна была отказаться. Она должна была сказать твердое, ясное «нет», позвать на помощь сторожа, сделать что угодно. Вся ее логика, все правила безопасности, вбитые с детства, кричали, что она ни в коем случае не должна идти с этим незнакомым, явно нестабильным, агрессивно настроенным мужчиной. Но что-то в его тоне, в его упрямом, почти одержимом взгляде, лишало ее воли, парализовало ее собственную. Он говорил с ней не как с незнакомкой, а как с чем-то своим, о чем он уже принял решение.
— Я... я сама дойду, это недалеко — попыталась она возразить, но ее голос прозвучал слабо, потерянно, и это провальное, жалкое оправдание было сметено порывом ветра.
— Нет — отрезал он коротко и безвозвратно, словно перерубая гордиев узел. — Пойдем.
И он повернулся, ожидая, что она последует за ним. И, к собственному изумлению и ужасу, Каролина пошла. Молча. Они шли рядом по пустынным, залитым водой аллеям. Дождь яростно барабанил по капюшонам их курток, а под ногами противно чавкала мокрая, размокшая листва. Девушка чувствовала, как каждое ее нервное окончание напряжено до предела, как тело звенит от невысказанного напряжения. Она шла рядом с мужчиной, о котором не знала ровным счетом ничего, кроме его имени, и это было верхом безумия. Но в этом безумии была своя, сумасшедшая, захватывающая дух прелесть. Он не пытался заговорить, не смотрел на нее, не прикасался к ней. Он просто шел, заполняя собой все пространство вокруг, и его громовое, властное молчание было красноречивее и громче любого разговора.
Наконец, они дошли до ее порога. Она обернулась к нему, чтобы что-то сказать — банальное «спасибо», или «до свидания», или «больше не приходи» — но слова застряли у нее в горле комом, когда она увидела его лицо.
Он не собирался уходить. Он стоял и смотрел на нее. Не отрываясь, пристально, почти не мигая. Его взгляд был тяжелым, изучающим, он был похож на физическое прикосновение. Он скользил по ее лицу, волосам, останавливался на губах, словно сканер, считывающий и запоминающий каждую деталь, каждую родинку, каждую каплю дождя на ее ресницах. Прошла минута, другая. Время словно остановилось. Дождь лил на него не переставая, превращая его в подобие древнего, заговоренного воина, но он, казалось, не замечал этого дискомфорта, полностью поглощенный ею.
— Ты... ты совсем промокнешь. Ты можешь заболеть — наконец прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим.
Его губы тронула едва заметная, кривая улыбка. Не добрая, не теплая, а какая-то хищная, самоуверенная. — Не беспокойся обо мне.
— Почему ты так на меня смотришь? — голос Каролины дрогнул, выдавая все ее внутреннее смятение. Она чувствовала себя полностью обнаженной под этим взглядом.
Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше тридцати сантиметров. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах мокрой кожи, дорогого одеколона, смешанного с дымом и дождем.
— Потому что не понимаю, — тихо, но очень четко сказал он. Его голос потерял былую резкость, в нем появились какие-то новые, глубокие ноты. — Не понимаю, почему я здесь стою. Почему я трачу свое время. И почему мне, черт возьми, не все равно, дойдешь ли ты сегодня до дома целой и невредимой.
Он еще раз, долгим, всепроникающим взглядом, окинул ее с ног до головы, будто запечатлевая в памяти навсегда, затем резко, без предупреждения, развернулся и зашагал прочь. Он растворился в серой, вечерней пелене дождя так же быстро и необъяснимо, как и появился, оставив после себя лишь вибрацию в воздухе.
Каролина осталась стоять на пороге, вся дрожа мелкой, непроизвольной дрожью, но уже не от холода. А от осознания того, что ее тихая, упорядоченная, предсказуемая жизнь только что закончилась. И началось что-то новое. Что-то опасное, темное и до безумия манящее.