[ 24 ]
Апдейт 2021: ну как вам заново выходящие главы продолжения? :)
Морозный ветер бьёт в лицо. Развевает распущенные темные волосы под вишнёвого цвета шапкой. Откинувшись на сидение, полуприкрытыми глазами смотрю на постепенно сменяющиеся сонные дома и колючие ветви облетевших деревьев на сером фоне неба. В наушниках почти на максимальной громкости играет My chemical romance. Из-за этого я не замечаю, что мне пытаются что-то сказать. Длится это вплоть до того, как окно перед моим носом уезжает наверх.
- Простудиться хочешь? - возмущается мама, ведя машину.
- Если это продлит каникулы - да, - повернувшись, сказала бы я, будь у меня настрой на осуждающий взгляд и нравоучения. Но нет.
- И не слушай музыку так громко, оглохнешь, - продолжает она, на что я вздыхаю.
- Хорошо.
Как послушный ребенок, выдергиваю аппаратуру из ушей. Кажется, будто вместо них я избавилась от пробки, сдерживающей бочку с нечистотами. Голова начинает заполняться усиливающимся потоком тревоги. Она просачивается в мысли, заставляя мозг неуютно съежиться.
Из-за этих мыслей и ощущений я снова не могла уснуть до трех ночи. Впрочем, дело не столько в моём сдвиге по фазе, сколько в простой человеческой любви к неконтролируемому самокопанию, проедающему душу в темноте до состояния, когда ты начинаешь думать о суициде, лишь бы уснуть. И я бы совершила его, будь я Джульеттой Капулетти или, на крайний случай, Ханной Бэйкер. Но я слишком труслива, расчетлива и люблю свою семью, поэтому здравый смысл моего относительно нездравого рассудка еще держится. К тому же, ни Ромео Монтекки, ни Клэя Дженсена у меня нет. И не надо.
Шесть, семь... пятнадцать деревьев, три квартала. Еще столько же, и я в аду. Подъехав к зданию из красного кирпича, наша машинка тихо останавливается. Пора выходить. Перепроверяю рюкзак: пара тетрадей, максимально потрепанный блокнот для заметок и жалких пародий на рисунки, забитый под завязку пенал, сэндвич и йогурт в детском контейнере, почти всегда пустой кошелек, всякая отвлекающая мелочь, раздражающий мусор. Расставляю все "по местам", когда мама снова напоминает:
- Обязательно поешь за ланчем, хорошо?
- Угу...
Что-то привлекает мое внимание, проезжая за окном. Я медленно поднимаю голову, завороженная блеском и обтекаемостью формы дорогущего угольно-черного автомобиля, что остановился на парковке, мигнув красными фарами. Из него выходит юноша высокого роста, в темных джинсах, берцах и зимнем, но все же слишком тонком на вид бомбере такого же цвета. Легкие перестают дышать, но быстро возвращаются к норме.
Ирвин. Кто еще может сбить меня с толку одним своим существованием. Переворошив за каникулы миллион случайных мыслей о нем, я в который раз решила, что лучшая стратегия - делать вид, что все нормально, ничего не было. Но глаза все равно напрягаются, выхватывая детали внешности того, кого мозг сначала выбрал в качестве обсессии, а потом отбросил подальше, обжегшись. Виски теперь коротко выбриты, добавляя мужественности слишком красивому, как для парня, лицу. Взгляд непривычно задумчив, даже угрюм. Довольно странно. Наверно поэтому я пялюсь.
- Это же Ирвин, - вдруг оживилась мама, ненарочно меня пугая, на что быстро получила категоричное:
- Нет.
Ответ неверный, и, прекрасно это понимая, она вздыхает.
- Ты так и не рассказала мне, что произошло. Вы ведь хорошо дружили.
Мотаю головой.
- Может быть. То есть нет. Я уже давно поняла, что подобное не для меня. Более того, мой недуг ему надоел и я уже говорила об этом.
- Мне кажется ты могла что-то не так понять.
- Тебе кажется.
Правда в этом я не уверена. Переход в настроении сообщений был странно резким, его потенциально мог написать кто угодно на вечеринке. Но сейчас это не имеет значения, поскольку по всем логическим вычислениям наше общение не могло привести ни к чему иному, кроме как сведению на ноль. Грустно, конечно, но делать с этим я ничего не буду.
- Ты ведь пошла на поправку, стала чувствовать себя лучше, заражать всех нас своим приподнятым настроением, особенно бабушку. Я даже подумала... Может еще не поздно всё...
- Нет.
- Но...
- Не заставляй нервничать, пожалуйста, - безжизненно отрезаю я, вперившись взглядом в раздражающе ободранный бордовый лак на ногтях.
Это неправильно, нельзя распространять свои загоны на невинных людей и портить им настроение тоже. Поэтому я делаю глубокий вдох, закрываю рюкзак и меняюсь в лице.
- Уроки кончаются в три, заберешь меня?
- Ох, конечно, солнышко, - до этого сконфуженно сжимая губы, отвечает мама.
Я улыбаюсь, быстро обнимаю её и выхожу из машины обязательно с правой ноги. Как только она отъезжает, улыбки как не бывало. А его и след простыл: к нему тут же подошел очередной "закадычный друг" из какой-нибудь там футбольной команды и Ирвин, натянув прежнюю маску жизнелюбия, скрылся с ним за дверьми в школу.
Меня же улица встретила бесснежно-мокрым асфальтом, промозглым, но терпимым холодом, и редкими школьниками, уныло идущими на уроки. Десять ступеней, двустворчатая дверь, тридцать один шаг до стенда, чтобы проверить расписание. И еще. Выбрасываю кучу ненужных листов, фантиков и оберток в первую попавшуюся мусорку, чтобы избавиться хоть от одного источника раздражения. Всё потому, что я не прикасалась к рюкзаку с последнего дня семестра, как вернулась домой после очередного разочарования в Ирвине, Дороти, Сьюзен, школе, мире. Но больше всего в себе. Самое смешное, что я прекрасно понимаю причины и следствия происходящего, однако ничего не могу с этим поделать.
Или просто не хочу?
- Боже, может прекратишь думать? - срывается с языка шепот и тонет в усиливающемся гомоне голосов из класса, к которому я приближаюсь.
Сейчас эффекта "внезапного молчания" при моем появлении нет, что радует. Всем просто плевать, как если бы в кабинет дунул ветерок. И то он бы привлек больше внимания. Разве что Дороти странно косится, пока я шаркаю к первой парте у окна, слева от её. Она отвлекается на свой вечно вибрирующий смартфон, пишет там что-то, наверняка в своем блоге по типу Сплетницы. Даже сквозь общий говор меня привлекает звук постукивания длинных ногтей по экрану и блестящий перламутровый лак на них, красиво сочетающийся с темной кожей пальцев. Кажется психолог все таки имела основания предполагать у меня высокоинтеллектуальный аутизм из-за слабости к стиммингу. То есть к зависанию на приятных успокаивающих действиях или явлениях.
До звонка целых три минуты. Длятся они очень долго, но я не особо волнуюсь. Эта группа учеников состоит только из ботанов и умников, а значит ничего не предвещает беды. Сейчас придет ответственный человек и начнет часовую лекцию по выпускным мероприятиям и экзаменам, напугает нас, успокоит нас и этот "урок" закончится - так написано в расписании.
Так и происходит.
Освободив уши от беспроводных наушников, Мур бросает на меня очередной странный взгляд, а потом почему-то хмыкает и бросает: "Бред какой-то". Приходит миссис Никсон. Так и "не выспавшиеся" и "не отдохнувшие" на зимних каникулах ученики нехотя притихают и без энтузиазма садятся на свои места.
- Как все вы наверняка заметили, остался всего один семестр до того, когда вы навсегда покинете это место, - у сидящих это напоминание вызвало улыбку, на что женщина в силу особенности характера поспешила добавить, - Скорее всего. И многие наверняка хотят завершить этот год без проблем и только с хорошими воспоминаниями, поэтому мне поручили рассказать и разложить по полочкам всё, с чем вам предстоит столкнуться.
Нетерпеливо перекатываю в руках карандаш, немного страшно. Профессор говорит о подготовке к экзаменам, о ярмарке университетов в марте, о финальном межшкольном чемпионате и прочей ерунде. Я записываю только то, что касается учебы и поступления. Это логично, поскольку получить высшее образование я просто обязана, но при этом денег мы не имеем. Мне нужно сделать все возможное, чтобы поступить на бюджет, иначе быть мне бездомной - как говорят все уважающие себя родители. Правда мои родители, даже папа на другом континенте, говорят, что оплатят учебу, чего бы это им не стоило. Приятно, но я прекрасно понимаю, чем чревато, так что не посмею заставить их залезать в долги или работать круглосуточно. Они заслуживают лучшего.
На листе появляется жирная четкая надпись, моя единственная цель:
«Поступить в университет на бесплатное обучение (желательно со стипендией)»
Неважно, какой университет (точнее важно), лишь бы бесплатно. Конечно, я бы хотела учиться в Гарварде, Принстоне, Йеле или - о, как неожиданно - где-нибудь в Нью-Йорке, но нужно смотреть на вещи реалистично. Никому я там не нужна. Одна я жить не смогу. Переехать с семьей не хватит ни денег, ни ресурсов, ни смелости. Однако где-то на дне моей души, заваленной и затравленной реальностью, живет маленькая глупая надежда, что каким-то магическим образом университет мечты меня все же заметит, сердце перестанет загоняться от страха перед неизвестным, а на банковской карте окажется достаточно денег для оплаты хотя бы прожиточного минимума. Проще говоря - зря живет.
Одни мысли о том, чего не может произойти с тобой, пробуждают тоску. Плохо, что я очень люблю тосковать по воспоминаниям, которых даже не было.
- Я возлагаю на вас большие надежды, ребята, - в завершении произнесла миссис Никсон.
До звонка остались считанные минуты, все начали расслабляться, а со звонком поспешно расходиться. Я уже была готова погрузиться в свои мысли, но она вдруг обратилась ко мне лично.
- Мисс Идльштейн, я полагаю Вы как никто другой заинтересованы в блестящем завершении учебы.
- Д-да, наверное.
Она улыбнулась.
- Держите ту же высокую планку. Школа всегда поощряла выдающихся студентов.
Такая эмпатия со стороны учителя сбивает с толку, но я вспоминаю деталь лекции: "Первые десять учеников в рейтинге школы в девяноста процентах из ста поступали в лучшие ВУЗы на бюджет". Она считает, что у меня получится? Или она просто знает, что моя семья не осилит оплаты? Или я, по её мнению, стала хуже учиться и теперь не на первом месте? Нет, скорее всего первое. Тогда... можно порадоваться?
- Хорошо, я постараюсь, профессор, - с непривычки криво пародирую улыбку.
Получив кивок, последней выхожу из класса и направляюсь к своему шкафчику, как вдруг понимаю, что случайно вышла с левой ноги.
- Черт.
ОКР считает, что это смертный грех, поэтому произойдет что-то плохое. Так по-идиотски. Но не вернусь же я в класс, чтобы выйти снова уже "правильно". И что делать? Взамен мозг не выдает ничего, кроме как идти, касаясь правой рукой правой стены не отрываясь, пока не дойду куда надо. Только так плохое не случится. Да, точно. Определенно, конечно, ага. Я хочу пересилить эти беспочвенные убеждения в голове, но неприятное ощущение подстрекает меня. Окей. Приходится слушаться.
Как и говорила, никто не замечает и я почти спокойно и почти адекватно иду, проводя рукой по стене, а затем по шкафчикам. Ладно, кто-то все же щурит глаза, имея неудачу заметить на меня. Стыдно. Нет, не стыдно. Если бы они потрудились понять, почему я так делаю. Приходится тратить несколько лишних секунд, останавливаясь, когда кто-то пользовался своим локером, но потом я застряла надолго, все также не отрывая руки от спасительной стены. От которой, по мнению моей внезапной компульсии, зависит чья-то жизнь. Пара девочек классом младше неудобно встали лицом к открытому шкафчику одной из них, при этом что-то очень эмоционально разглядывая в телефоне другой. Я остановилась. Не гнать же их только потому, что приспичило.
- Эшли, ты смерти моей хочешь! - возмутилась девочка с карэ, - Он слишком идеальный... Но он занят. Ни у кого теперь нет и шанса.
- Бог ты мой, не сыпь мне соль на рану, Меган, - ответила девочка пониже ростом, слишком поглощенная происходящим в телефоне, одетом в пушистый голубой чехол. - Лучше смотри и слушай. Он просто а-а-а!
Не знаю, чего там интересного, но терпением я не отличаюсь, однако молча жду, не отличаясь также и желанием говорить. Меган печально вздыхает.
- Серьезно, Эш, этот твой старшеклассник слишком хорош.
- И горяч.
- И занят. Ты разве не слышала про него и черлидершу на вечеринке?
- Конечно, - фыркнула вроде как Эшли, - Ну и что? Он посвятил песню кому-то с совершенно другими ини...
- Кхм...
Мой кашель стал неожиданностью даже для меня, но благодаря этому помехи наконец внемли в мое существование и удивленно обернулись, выглядывая из-за прикрытой дверцы; будто бы их застукали за сплетнями, что, по сути, верно; либо узнали во мне "ту психопатку". В любом случае шкафчик в срочном порядке закрылся и они поспешили ретироваться, продолжая разговор, будто я ничего не слышала.
- Не представляю, кто же эта везучая стерва.
Как только преграды ушли, я продолжила путь к шкафчику. К сожалению сознание крепко схватилось за разговор этих первогодок. А мои представления подтвердились: девочки помладше, да и постарше, легко на него западают. Они ведь говорили об Ирвине, это и младенцу ясно. Ничего кроме небезосновательных хвалебных речей за своей спиной или в лицо он не слышит. Обо мне же наверняка никто не говорит, а если и делает это, то только с целью почувствовать превосходство в сравнении с "небогатой", "отвергнутой" и "униженной". Это только убеждает в правильности решения не давать нашим абсолютно разным мирам пересечься.
Как назло до звонка остается совсем чуть-чуть. Это раздражает. Я все также не отрываю руки от стен и - аллилуйя - дохожу до цели. Но и здесь меня ждет преграда. Одна из самых значительных, от которой сердце описывает все признаки аритмии, одновременно покрываясь искусственным инеем. Ирвин стоит у моего шкафчика, видимо с самого начала перемены, и оживляется, завидев меня. К счастью, воспоминание о том, что он, или, не отклоняю возможности, кто-то другой, а также я сама, решили прервать наше общение, облегчает задачу. Главное не допускать ошибки снова.
Он говорит:
- Привет.
Усталый, теперь осторожный. Конечно, я ведь устроила драму и испортила ему вечер неоправданной грубостью. Под ребрами морозит и колет. Не понимаю, зачем всё это. Значит сообщение писал не он. Но и в мое не потрудился вникнуть. Пускай.
- Привет.
Получилось так сухо, что я не узнала собственного голоса. И он тоже.
- Прости. Я не хотел, чтобы...
- Все хорошо, забудь. Мне нужно идти.
Я механически открываю шкаф и достаю учебник, а после обхожу преграду, для которого такая реакция кажется неожиданной и болезненной. В спину доносится:
- Айрин.
Иду только по черным квадратам. Не останавливаюсь. Не совершаю ошибок.
- Только не говори, что ты по правде отказалась от всего тем утром. Не говори, что все разрушено.
Для ответа требуется столько силы воли, что приходится остановиться. Сбалансировать тяжесть, давящую на череп и ребра. Вдруг почувствовать нашептанную каменными статуями депрессии, убеждений и паранойи легкость. Я оборачиваюсь, находя то, до чего мои слова дойдут точно. Глаза. И просто отвечаю:
- А ничего и не было.