[ 4 ]
- Мне точно нужно к психиатру, - шепчу себе под нос я, озабоченно озираясь по сторонам в школьном коридоре. Но даже это ничего не дает, я не могу отличить и половину из этих лиц. Они проходят мимо так быстро и беспорядочно, что разбегаются глаза. Шумят, громко разговаривают, кричат, от чего у меня начинают пульсировать виски.
Так, сейчас математика или география? Или геометрия?
Сверяюсь с расписанием в телефоне. География. Иду в южное крыло школы. Нет, стоп, может я неправильно прочитала? Гео... Гео-что?
Снова достаю телефон и по буквам перечитываю название предмета. Поток учеников обходит меня, смотря, как на ума лишенную. На данный момент они правы.
ОКР опять обострилось. Все из-за этого странного утреннего помешательства. Обычно моя скудная эмоциональная шкала двигается от абсолютной апатии к неоправданному раздражению или волнению, но не доверчивости, с коей мозг сейчас доказывает мне, что некто, жутко похожий на моего книжного персонажа, чуть не задавил меня с утра. Обычно я редко когда вообще напрягаюсь. Это глупо и необосновано, потому что людей на планете хоть отбавляй, и один наверняка может быть похож на плод твоего воображения.
- Да, вот именно, - говорю сама себе я, неловко хмыкнув и запихнув, нет, аккуратно вернув учебник в шкафчик, декоративно обклеенный стикерами и вырезками из комиксов.
Захожу в класс последней. Мое излюбленное место за первой партой не спрашивая заняли, и я, плевав на это и на расфуфыренную Дороти Мур, сидящую там, прохожу в конец ряда. Она ехидно улыбается вслед, будто этим сделала мне какую-то гадость. Все как раз наоборот. Так я смогу не притворяться умной хотя бы сорок минут, скрываясь за необъятной спиной Тима Трэвиса - скромного школьного качка ростом с комод.
Он и его высокий друг Алан за соседней партой сначала сидят спокойно, но уже через пять минут яростным шепотом доказывают друг другу, чем отличаются тайфун и торнадо, и почему Алан такой тугодум. Учительница бросает на них строгий взгляд. Тим замечает это и пихает Алана в бок, от чего я слышу недовольное: "Э, ты че?".
Из всех мальчиков моей параллели только эти двое вызывают у меня относительно теплые чувства - им просто плевать, "странная Айрин" ты или "богиня Челси", ведь для них главное - футбол. Американский футбол, наиболее "мужичный", а значит крутой вид спорта, которым ученики могут заниматься после уроков. Лично для меня их гиперактивное скакание по полю за мячом значит столько же, сколько траектория полета бешеных шмелей - у последних и то все понятней, чем все эти тачдауны и филдголы, сопровождаемые дикими радостными воплями.
На алгебре я снова сижу не за первой, а за последней партой. Не подумайте, что это меня как-то трогает или волнует, но все таки минусы в сидении на последней парте есть. По крайней мере тогда, когда ты посадил зрение (в основном правого глаза, что странно) до минус одного, если не больше, сидя днями напролет в телефоне.
Однажды я даже думала об этом, и умудрилась найти нечто философское. Не люблю философию, да и мысль не нова. Смысл ее в том, что даже мельчайшие детали имеют огромный смысл, в то время как многие этим пренебрегают. Казалось бы, всего лишь на пару миллиметров более выпуклая роговица, а ты уже не разглядишь, это пакет или собака. Малюсенький прыщ на щеке, веснушки невпопад, и ты уже чувствуешь себя уродом. Пятнышко на рубашке, а ты уже прослыл неряхой. Секунда, и ты опоздал на поезд. Упущенное мгновение на дороге, и ты труп. Ненароком сказанное слово, и человек от тебя отворачивается.
Лишняя точка или запятая:
Казнить нельзя помиловать.
Куда поставишь запятую ты?
Что может быть драматичнее, чем крохотное отклонение, несущее за собой большие последствия? Разве что отклонения невидимые, неисправимые.
Но это уже совсем дебри. Вернемся в класс. Вы, наверное, считаете этот переход странным, читая и представляя все со стороны. На деле же так всегда, просто большинство не замечает голоса в собственной голове. Мозг так и просится скакать из мысли в мысль, намереваясь спасать мир одну секунду, и тупо желать сдохнуть в следующую.
Бросаю взгляд на часы на стене над доской. Видно, но не четко, а очки я как обычно не взяла и они пылятся на полке, ожидая, когда я о ни вспомню и перестану щуриться. Ведь я не думала, что всем вздумается занимать мое место и делать вид, будто так и должно быть.
- Итак, давайте проверим, что вы помните с прошлого года, дети, - строгим тоном говорит миссис Никсон, заглядывая в учебный план критичным взглядом, - Габи, раздай, пожалуйста, листочки.
Все время сонная нерасчесанная блондинка с третьей парты нехотя встала и начала раздавать листочки. Миссис Никсон не дает никому нарушать дисциплину, а особенно валяться на парте на ее уроке, но Гэбриэл, шатающейся по ночам в заброшках и также раз в месяц болтающей с психологом, все ни по чем. Она сует руки в карманы замаранной зеленой худи и ждет заданий. Мы обе не совсем вписываемся в стандарты нормальности и благополучия, но при этом не имеем ничего общего. Обычно я с трудом запоминаю имена людей, но некоторые выделяющиеся индивиды вроде неё находят место в моей памяти.
Верчу в руках карандаш, по привычке склоняя голову набок.
Надеюсь, эта короткая проверка будет устной, потому что отсюда я не смогу разглядеть записи на доске.
Но удача, как обычно, выбрала за меня, и профессор начала выводить на доске примеры из учебника.
М-м, круто.
Приходится щуриться, выуживая некоторые размытые цифры и знаки. Это ноль или восемь? Эм... а здесь знак умножения или плюс? Перечеркиваю то, в чем не уверена, и это действует на нервы. Ошибки, ошибки, ошибки. Ответ не должен быть иррациональным. Нет, нет и нет. Прошло уже пять минут, а я ничего не решила, хотя обычно сдаю работы первой.
Глубоко вздыхаю, прикрывая напрягшиеся глаза и откидываясь на низкую деревянную спинку стула.
Попросить сесть ближе не хватает духу. От одной мысли, что когда я открою рот, все обернутся посмотреть, кто это заговорил, пересыхает в горле. И не потому, что я действительно боюсь. Нет, мне не страшно ответить кому-то то, что я о нем думаю, или подпевать вслух в полном людей коридоре. Но бывают моменты, которые я контролировать не в силах. Буквально сжимаюсь изнутри, когда внимание приковано только ко мне, как к шуту гороховому. Когда вижу немую придирку к одному моему нахождению здесь. Когда слышу шепот, а следом смешки прямо за своей спиной, а хуже - в глаза. Фобии и обсессии, точно голодные волки, просыпаются тут же, как чуют малейшее сомнение.
Это всего лишь подростки. Такие же, как ты.
Нет.
Я убеждаюсь в этом, поворачиваясь к Мортимеру, или как там его, сидящему слева от меня в своем излюбленном грязновато-сером шерстяном свитере на худом тельце, с абсолютно глупым выражением лица.
- Пс, эй, - максимально тихо говорю я, но он не слышит, - Эй, я к тебе обращаюсь.
Наконец он выныривает из прострации и смотрит на меня.
- Ты записал задания?
- Э...
- Можно я быстро перепишу?
Пока он открывает рот, назад поворачивается Рассел, сидящий впереди через парту. Относительно длинные светлые волосы падают вперед на загорелую кожу, и он негромко присвистывает, неприятно улыбаясь.
- О, неужели наш альфа-самец Морти разговорил немую монашку?
Как по команде в нашу сторону повернулись все, кому не лень. Эти выражения лиц - надменные, готовые разразиться смешками в любую секунду.
Снова. Всего доля секунды, и я уже чувствую, как боязнь быть осмеянной вцепилась куда-то в затылок тысячами холодных иголок.
Помилуй, шутник.
- Наша отличница ослепла от чтения хентайной манги?
Во имя всех святых...
Когда Рассел говорит - слушают все. Смеются тоже все.
- Если у тебя проблемы со слухом, Рассел, купи себе слуховой аппарат, - безучастно отвечаю я, но уже не смеется никто. Ведь никто не хочет пропустить лучшую вечеринку года только потому, что поддержал странную Айрин. Не дай бог кто-то подумает, что мы друзья.
- Что за разговоры за последней партой? - вослицает миссис Никсон, приподнимаясь с кресла, - Рассел, я не собираюсь смотреть на твой затылок.
Тот, все также нагло улыбаясь, отворачивает свою физиономию обратно.
- Мисс Идльштейн, если Вы будете отвлекать класс, мне придется снизить Ваш балл.
Она говорит нарочито вежливо, когда недовольна. Недопустимо.
- Простите, - искренне говорю я, - Но... - те, кому наскучило пялиться, снова поворачиваются, - эм... Мне плохо видны записи, можно я пересяду куда-нибудь поближе?
Я опять чуть не забыла, как говорить.
- Конечно, - она отвечает мне теплее, чем тунеядцу Расселу, - Но поскольку все парты заняты, придвинь вон тот стульчик и садись рядом со мной за учительский стол.
Опять полоумные смешки.
Перспектива сидеть буквально под надзором миссис Никсон меня не радует, но оценки важнее. Беру свой рюкзак, листочек и карандаш, неуклюже прохожу между партами, и миновав подножку Рассела наконец могу дописать этот дурацкий математический диктант, пусть и под наблюдением преподавателя, с косыми взглядами и все еще холодными кончиками пальцев, держащими быстро чиркающий по листу карандаш.
* * *
- О, Боже, это кончилось.
Когда звенит звонок с урока, я тут же хватаюсь за рюкзак и первая вываливаюсь из класса.
Этот день определенно нельзя назвать самым лучшим или приятным, но оказавшись в библиотеке, я вновь обретаю прежнюю невозмутимость.
- Добрый день, мисс Котовски, - я слегка улыбаюсь, обмениваясь приветствием с девушкой, или женщиной (где эта грань между названиями?), сидящей за столом и попивающей соевый латте.
Карла Котовски - наша библиотекарша и еще один из редких человек в школе, которому я могу улыбнуться по-настоящему. Это девушка примерно того же возраста, что и моя тетя, только не такая заносчивая, с коротко подстриженными фиолетово-розовыми волосами, жизни не знающая без своих кошек. И нет, она не старая кошатница и вовсе не одиночка.
Когда я только поступила в эту школу, мне дали разрешение на подработку в библиотеке в силу финансового положения, но это не официально. Я прихожу сюда, когда появляется свободное время или просто хочу почитать, спрятавшись от всего мира между забитыми книгами стеллажами, где с трудом проглядывают солнечные лучи и куда никогда не заходят учащиеся. Но прежде я прохожусь по читальному залу и возвращаю все книги на свои места. Все по алфавиту, корешок к корешку. Спасибо ОКР. В этом и заключается моя "работа". Таким образом у меня появляются карманные деньги. Что-то вроде стипендии, половину из которой я откладываю на подарки близким, и половину - на учёбу.
Как обычно иду к моему любимому разделу - английской литературе, вслед за которой идет не менее интересная мне современная литература, откуда я черпаю вдохновение, когда все совсем плохо. Провожу рукой по ровному ряду сначала блеклых и потрепанных, а затем ярких, новых глянцевых книг.
Краем глаза замечаю неряшливо брошенные на круглом столе журналы и пару учебников, что раздражают одним своим видом. Собираю их и несу стопку на свое место. Новые выпуски Elle и Oops! возвращаются на пестрый блестящий стенд, а так и не открытый учебник по анатомии отправится прямо в глубь зала.
- Так, где же у нас...
- Хэй! - кто-то окликает меня совсем близко и я вдрагиваю, роняя книги, из которых одна пятисотстраничная энциклопедия падает прямо на ногу напугавшего меня бедолаги.
- Боже, прости, - бормочу я, не удосужившись посмотреть, кто чуть не стал виновником и свидетелем моего инфаркта, и сажусь, собирая книги.
- Нет, нет, ты прости, - этот парень тоже опускается на корточки, поднимая с пола злосчастную энциклопедию.
Внезапно я чувствую такой стыд за свою пугливость, что даже не решаюсь поднять взгляд, неуклюже собирая разметавшиеся закладки и слыша искренние извинения в свой адрес. Что-то смутно знакомое.
- Спасибо, - поднялась я, наконец взглянув на с улыбкой протягивающего мне учебники парня, как книги снова посыпались из моих рук, - Чёрт!
Что за бред.
Я. Не. Сумасшедшая.
- Ох, так это ты ехала на велосипеде утром! - воскликнул тот, - Прости, пожалуйста. Я так боялся опоздать, что чуть не снес тебя, - он потянулся вниз за выпавшими книгами, - Просто я тут новенький, совсем ничего не знаю. Большая удача увидеть кого-то "знакомого", - встал он, вновь протягивая мне стопку: на этот раз ее половину, и на этот раз убедившись, что я точно ее удержу.
Он улыбается мне, от чего на щеке появляется ямочка. Я же стою, как вкопанная, рассматривая выразительные черты лица, густые брови и темные голубо-зеленые глаза.
- Простишь меня?
- Что за... - одними губами вопрошаю я, от чего он слегка выгибает бровь, явно не понимая, с чего это я так торможу. Моргаю пару раз, и наконец выдаю, - Да нет, конечно нет... То есть да, я и не обижалась, - я опускаю голову и устало жмурюсь, - О, Мерлин...
Айрин Идльштейн не должна говорить как идиотка. Сейчас он засмеется и в мою копилку войдет еще один человек, считающий меня странной. И да, он смеется, но я не могу понять, он пытается этим меня подбодрить, или смеется, как все.
Я стою, не представляя, что обычно говорят люди, когда им невыносимо хочется сбежать. А для него эти пару секунд заминки будто ничего не значат, он чувствует себя абсолютно спокойно. Ну и что ты собираешься делать с остальной половиной книг? - спросила бы я, но я лишь взглядом указываю на них и он отдает их мне, снова добродушно улыбаясь.
- Меня зовут Ирвин. А тебя?
Ну зачем тебя это интересует..
Мне требуется секунда анализа, чтобы ему ответить. Я на девяносто процентов уверенна, что он забудет мое имя тут же, как выйдет из библиотеки, а вспомнит только тогда, когда услышит очередную сплетню про то, насколько я ненормальная. Мне не нужны новые друзья, и он врядли им станет, так что терять нечего.
- Меня зовут Айрин.