Провокация.
Первые лучи утра пробивались сквозь грязное окно в комнате Кисы, окрашивая серые стены в свинцовые тона. Марьяна спала, прижавшись спиной к его груди, его рука все еще лежала на ее талии, как будто даже во сне он боялся ее отпустить. Ее дыхание было ровным, спокойным, и на лице не было следов обычной тревоги.
Киса проснулся раньше. Его будила не ломка — с ней он справлялся все лучше, — а какое-то смутное, тягостное предчувствие. Он осторожно высвободил руку, сел на кровати, провел ладонью по лицу. Потянулся за пачкой сигарет на тумбочке и к своему телефону.
Экран мигал. Анонимный номер. Он уже хотел очистить, как всегда, но несколько слов зацепили взгляд, как крючок: «...влюблен в твою девчонку...»
Он щелкнул сообщение. Прочитал. Раз. Два. Три. Каждое слово впивалось в мозг, как раскаленная игла. «Твой старший брат по оружию... Сам признался... Жалеет, что ты ее первый...»
Сначала — бешеная, слепая ярость. Кости на пальцах побелели, сжимая телефон. Потом — холодная, тошная волна предательства. Гена. Гена, которого он, черт возьми, почти что уважал. Гена, который знал все его слабости. Гена, который смотрел на Марьяну его, глазами.
И последняя фраза, добивающая: «...и это он Диане рассказал. Подпустил ее к себе, разнылся, как сука.»
Мысль о том, что его тайны, его боль, его сокровенная слабость стали достоянием этой стервы, заставила его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел.
Он резко дернулся, смахнув со стола стакан. Хрустальный треск разбитого стекла прозвучал, как выстрел.
Марьяна вздрогнула и проснулась.
— Кис? Что случилось? — ее голос был хриплым от сна.
Он повернулся к ней. Его лицо было искажено такой ненавистью и болью, что она испугалась.
— Вставай, — прошипел он. Его голос был чужим, низким и хриплым.
— Что? Почему?
— Вставай, блядь! — он рванул с нее одеяло. — Твой поклонник насрал в тарелку. Идем!
Он одевался за минуту, движения резкие, рваные, не глядя на нее. Марьяна, дрожа, натягивала джинсы и кофту, не понимая, что происходит, но чувствуя ледяной ужас.
Он не сказал ни слова, пока они шли. Его пальцы впивались в ее запястье так, что кости ныли. По пути он вломился к Мелу, вытащил того из постели одним видом и бросил:
— На базе. Сейчас. Гена нас предал.
Бледный Мел, не спрашивая, натянул кроссовки. Потом за Хэнком. Тот открыл, увидев Кису, он просто вздохнул:
— Опять?
— Хуже. Насрал так, что не смыть.
Так эта мрачная картина — Киса, тащивший за руку растерянную Марьяну, бледный Мел и молчаливый, все понимающий Хэнк — двинулись к базе.
Киса пнул дверь гаража. Она с грохотом отъехала. Внутри царил полумрак и стоял кислый запах вчерашнего алкоголя. И на старом продавленном диване, возле пустой бутылки из-под виски, спал Гена.
Он спал сидя, откинув голову на спинку, лицо было серым, уставшим, на полу возле дивана лежал пистолет.
Киса отпустил руку Марьяны и сделал шаг вперед.
— Подъем, блядь! — крикнул он, и его голос прозвучал как выстрел.
Гена вздрогнул и открыл глаза. Мгновение на то, чтобы осознать, где он, и кто перед ним. Его взгляд был мутным, но быстро прояснился, наткнувшись на бешенство в глазах Кисы.
— Киса? Что ты...
— Встал, я сказал! — Киса рванул его за плечо, заставляя подняться.
Гена встал, его движения были тяжелыми, похмельными. Он посмотрел на остальных — на испуганную Марьяну, на напряженного Мела, на Хэнка, который смотрел на него с немым вопросом.
— Объяснись, ублюдок. — прошипел Киса, подступая вплотную.
— Объяснить что? — Гена попытался вернуть себе привычный холод, но голос подвел.
— Объясни, какого хуя ты мечтаешь о моей девчонке! — заорал Киса. Марьяна ахнула. — Объясни, какого хуя ты жалеешь, что это я с ней, а не ты! И какого хуя ты, блядь, подпустил к себе Диану и разнылся ей, как последняя шлюха! Ты ей всё про нас выложил? Про неё?! — он толкнул Гену в грудь.
Лицо Гены стало каменным. В его глазах мелькнул стыд и ярость. Он видел лицо Марьяны — растерянное, униженное. И это добивало его.
Сначала это не дошло. Просто еще одно оскорбление в вихре взаимных обвинений. Но потом, как удар ледяной воды... щелчок.
Диана.
Не просто «кто-то». Не случайный свидетель. Диана. Та самая хитрая, холодная стерва, которая вьется вокруг Кисы.
И вчерашний вечер в гараже встал в памяти обрывками, уродливыми и позорными. Ее поддельное участие. Ее тонкие, ядовитые вопросы. Ее рука на его колене. И его собственный голос, хриплый, срывающийся: «Она... она не слабая. Она сильнее всех нас, блять, вместе взятых!... А я... я не могу... я с ума схожу.»
Он не просто напился. Он не просто сорвался. Он... признался. Выложил свою самую уязвимую, самую запретную тайну. И не кому-то, а Диане. Оружию, направленному прямо в сердце их братства.
Весь его гнев, вся его мнимая правота разом ушли, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Он чувствовал себя не старшим, не лидером, а последним идиотом. Его лицо, еще секунду назад искаженное яростью, побледнело. Взгляд, только что полный вызова, дрогнул и опустился. Он отшатнулся, будто Киса ударил его снова, но на этот раз — посильнее.
— Диана... — это был не вопрос, а стон, полный осознания всего ужаса. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть и похмелье, и стыд. — Я... я не знал...
— Что не знал? — рычал Киса, не понимая его реакции.
— Я не помнил... с кем говорил. Была девушка... я думал... — Он замолчал. Какие могли быть оправдания? Он просто позволил себе утонуть в жалости к себе, и его подобрала акула.
Он поднял взгляд на Марьяну. На ее испуганное, заплаканное лицо. И ему стало до тошноты стыдно. Его «любовь», его «сильное чувство» — оказалось слабостью, которая всех их подвела. Он, Гена, который всегда всех контролировал, потерял контроль над собой и сдал их всех их злейшему врагу.
— Блядь... — это вырвалось у него с таким отчаянием, что даже Киса на мгновение замолчал. Гена посмотрел на него, и в его глазах уже не было ни злобы, ни вызова. Только горькое, беспощадное самоосуждение. — Кис... Ты прав. Я... я всё просрал.
Он отступил назад и тяжело опустился на диван, утыкаясь лицом в ладони. Его мощные плечи сгорбились под невидимым грузом.
— Она всё знает, — глухо проговорил он. — Всё, что я сказал... про тебя, про... Я вас не предал, честное поцанское слово!— Он не посмел назвать Марьяну.
В гараже воцарилась оглушительная тишина. Ярость Кисы, казалось, наткнулась на эту новую, шокирующую реальность. Его обвинения оказались не просто ревностью — они были правдой, и последствия были гораздо страшнее, чем он думал.
Гена сидел, сломленный не угрозами Кисы, а тяжестью собственной, непростительной ошибки. Он жалел. Жалел о каждой капле выпитого виски. О каждом произнесенном слове. О том, что позволил своей слабости разрушить всё, что он так яростно защищал. И это раскаяние было горше любой пули.
— Не предал? — Киса засмеялся, и это был ужасный, дребезжащий звук. — Ты всё ей выложил! Мои слабости! Мою... мою девушку! Теперь эта стерва всё знает! Из-за тебя!
Это было прямым попаданием. Киса взревел и рванулся на него. Но Гена был готов. Киса встретил его ударом в челюсть. Гена отлетел, рухнул на пол.
— Прекратите! — закричал Мел.
Хэнк бросился к Гене:
— Гена, ты с ума сошел!
Киса, с яростью, оттолкнул Мела. Он смотрел не на Гену, а на Марьяну.
— Довольна? — его голос дрожал от ненависти. — Твой «настоящий мужчина» показал свое лицо.
— Вань... — ее голос сорвался, по лицу текли слезы.
— Вставай нахуй, — выдохнул Киса, не отрывая от нее взгляда. — Давай! Кончай прятаться за словами. Покажи, на что ты способен.
В гараже воцарилась мертвая тишина. Гена смотрел на Кису, потом на Марьяну. Он видел, как рушится все. Его авторитет, его братство, его последние иллюзии. Он кивнул, коротко и резко.