Глоток ревности.
На базе «Черная весна». Гена сидел на ящике из-под инструментов, зачехленный ствол на коленях, и методично, почти медитативно, протирал его тряпкой. Марьяна, прислонившись к верстаку, пила теплый баночный кофе. Она чувствовала себя здесь уже почти своей, но это «почти» витало в воздухе незримой пеленой. Она была в братстве, скрепленном кровью и татуировками, но оставалась чем-то отдельным, инородным телом, которое и оберегали, и побаивались.
Разговаривали тихо, о своем. О больной матери Марьяны, о лекарствах, которые дорожали с каждым месяцем.
— Не тяни, Лебедева, — сказал Гена, не глядя на нее, всматриваясь в механизм. — Сказала бы мне раньше. Деньги найдутся.
— Я не могу тебя постоянно дергать, Ген, — ответила она, глядя на темную жидкость в банке.
— Можешь. Я старший. Это моя работа. Тянуть вас всех, на себе. — В его голосе не было упрека, только факты. — Ты теперь часть этого. Часть моей ответственности. Так что не геройствуй. Поняла?
Он наконец поднял на нее взгляд. Его глаза, холодные и спокойные, встречались с ее взглядом редко, но когда это происходило, Марьяне казалось, что он видит не ее, а некую схему, проблему, которую нужно решить. Сейчас в его взгляде была не привычная сталь, а что-то иное. Усталое, почти человеческое.
— Поняла, — тихо согласилась она.
В этот момент дверь гаража с грохотом отъехала, впустив внутрь порыв холодного ветра и Ивана Кислова. Он замер на пороге, и его взгляд, как радар, мгновенно засек их двоих — Гену, сидящего в двух шагах от Марьяны, и ее саму, согревшую ладони о банку кофе. Тихий, доверительный разговор, прерванный его появлением, повис в воздухе тяжелым, невысказанным обвинением.
— Чё такие тихие? — голос Кисы прозвучал как удар хлыста. — Тайное совещание устроили?
Гена даже бровью не повел, продолжая чистить ствол.
— Просто разговаривали.
— Разговаривали, — передразнил его Киса, подходя ближе. Он пах ветром, сигаретами и злостью. — Я смотрю, вы тут очень душевно разговариваете. Уже и секреты от меня есть?
Марьяна вздохнула.
— Иван, хватит.
— А тебе-то что?» — он повернулся к ней, и в его глазах заплясали чертики. — Он тебе ближе стал, да? Старший, авторитетный. С деньгами.
Гена медленно поднялся. Он был чуть выше Кисы, и его спокойная мощь всегда действовала на того, как красная тряпка на быка.
— Кис, предупреждаю последний раз. Завязывай. Твои истерики всех уже задрочили.
— Мои истерики? А твои похороны по поводу и без это норма? — Киса шагнул вперед, сократив дистанцию до нуля. Их груди почти соприкасались.
— Тебе что, мало власти над всеми? За девочками теперь тоже тянется? Она тебе что, сестра милосердия при штабе?
— Она не девочка, она член команды, — холодно парировал Гена. — Иди выдохни где-нибудь в другом месте. Надышишься, прийдешь.
Киса толкнул Гену в плечо.
Это было ошибкой. Рука Гены, быстрая, как молния, схватила его за запястье, развернула и с силой прижала к верстаку. Звук удара костей о металл был сухим и болезненным.
— Я сказал, хватит», — прошипел Гена ему в ухо, и в его голосе впервые зазвучала не просто усталость, а опасное, сдерживаемое раздражение. — Ты свою дурь на всех выплескиваешь. На Мела, на Хэнка, на нее. Кончай. А то в следующий раз не руку отведу, а ствол в глотку запихну. Понял, баклан?
Они замерли в немой борьбе — Гена, сжимающий его руку, и Киса, дышащий ему в лицо тяжелым, злым дыханием. Марьяна видела, как по лицу Ивана бежит судорога, как смешаны в нем ярость, боль и унижение.
— Отстань от него, Гена, — тихо, но четко сказала она.
Гена посмотрел на нее, потом на Кису, и отпустил его. Киса резко выдернул руку, потер запястье.
— Разбирайтесь со своими кошачьими разборками без меня, — бросил Гена, отходя к своему ящику. — Но чтоб я этого больше не видел. Иди уже к своей девчонке, Кис. Хватит из себя недодроченного строить.
Киса постоял секунду, потом резко развернулся, схватил свою куртку и, проходя мимо Марьяны, рявкнул:
— Ты! Пошли!
Она не стала спорить. Она кивнула Гене на прощание — тот уже снова уткнулся в ствол, будто ничего и не произошло, — и вышла за Кисой в холодные сумерки.
Он шел быстро, не оглядываясь, сжимая кулаки. Она едва поспевала.
— Кис, подожди!
Он остановился так резко, что она чуть не врезалась в него.
— Что тебе от него надо было? А? Денег? Или плечо сильное, чтобы поплакаться? Мое, что ли, недостаточно сильное?»
— Ты сейчас абсолютно неадекватен, — устало сказала она. — Мы говорили о моей маме. О лекарствах. Он просто предложил помощь.
— А я чё? Я не предложу? Я хуже? — его голос сорвался на крик.
— Ты не предлагаешь, ты несешься и ломаешь всё вокруг! — не выдержала она. — Мне не нужен твой героизм, мне нужна... тишина! Нормальность! А ты вечно на взводе, вечно готовый кого-то убить! Мне с тобой страшно, понимаешь? Иногда от тебя просто страшно!
Он замолчал. Словно все силы разом его покинули. Он отвернулся, провел рукой по лицу.
— Пошли ко мне, — пробормотал он уже совсем другим, сдавленным тоном.
Она не стала сопротивляться.
---
Комната Кисы была такой, какой она и должна была быть. Горы одежды на стуле, вечный беспорядок, пахнущий табаком, потом и чем-то чужим, неуловимым. Но сегодня здесь было тихо, мамы не было дома. Он включил телик, завалился на кровать, спиной к ней.
Марьяна села на край.
— Извини, — прохрипел он в стену.
Она не ответила. Ждала.
— Я просто... — Он перевернулся, глядя в потолок. Его лицо при тусклом свете казалось молодым и до жути уставшим. — Когда вижу, как он с тобой... Как он смотрит. Меня черт дергает за жилу. Я знаю, что он старший. Знаю, что он нас всех пасет. Но с тобой... это другое.
— Он ко мне никак не смотрит, — возразила она.
— Он на всех смотрит, как блин, на винтики. А на тебя как на человека. И это бесит. Потому что я... я не умею так. Я умею драться, орать, хулиганить. А вот так... тихо... не умею.
Он повернул голову, посмотрел на нее. В его глазах не было ни злости, ни бравады. Только уязвимость, которую он так яростно прятал ото всех.
— Я тебя ревную, дура. Ко всем. К Гене, к Мелу, к Хэнку, к блядскому Сухареву. Ко всем, кто может отнять у меня тебя хоть на секунду. Потому что ты... ты как глоток воздуха в этой вони. Единственное, что не вызывает у меня рвоту.
Марьяна легла рядом с ним, на бок, подперев голову рукой. Она смотрела на его профиль, на упрямый подбородок.
— Ты идиот, — сказала она беззлобно. — Я же здесь. Никуда не делась.
— Пока, — мрачно бросил он.
Она коснулась пальцами его сжатых кулаков, заставила разжать. Положила свою ладонь на его.
— Никогда.
Он закрыл глаза, тяжело выдохнул. Они лежали так в тишине, слушая, как за окном проезжают редкие машины.
Потом он повернулся к ней, обнял, прижал к себе. Его объятия были грубыми, требовательными, но в них не было той ярости, что была в гараже. Была лишь жадная, почти отчаянная потребность чувствовать ее близость.
— Марьяш... — прошептал он ей в волосы.
Она подняла голову, их губы встретились. На этот раз поцелуй был не яростным столкновением, а медленным, исследующим. Она сама вела его, ее пальцы скользили по его щеке, шее, впивались в волосы. Она прижималась к нему всем телом, чувствуя, как напрягаются его мышцы, как сбивается его дыхание.
Он ответил ей с той же силой, его руки скользнули под ее кофту, коснулись горячей кожи на спине, нащупали шрам от татуировки. Он перевернул ее на спину, навис над ней, его глаза потемнели.
— Можно? — хрипло спросил он, и в его голосе была мольба.
Она смотрела на него — на этого взрывного, несчастного, своего парня. И медленно покачала головой.
— Нет.
Он замер, не понимая.
— Почему?
— Потому что не сейчас, — ее голос был тихим, но твердым. Она прикоснулась к его губам. — Потому что я так хочу.
Он рухнул рядом с ней, лицом в подушку, и издал звук, среднее между стоном и смехом.
— Сучка... Ты меня в гроб вгонишь, Лебедева.
Она улыбнулась, легла рядом, обняла его за плечи.
— Никуда не денусь. Спи, идиот.
И он, к своему удивлению, послушался. Его дыхание постепенно выровнялось, тело обмякло. Лежа с ним в обнимку в его разгромленной комнате, под алым светом, Марьяна думала, что, возможно, это и есть та самая, украденная у всей этой чертовой весны, нормальность. Страшная, нервная, пахнущая порохом и дешевым табаком.