Утро после.
Первые лучи солнца, бледные и колючие, пробились сквозь щель в шторах и упали Кисе на лицо. Он проснулся мгновенно, как всегда — с напряжением в каждом мускуле, с инстинктивной готовностью к бою. Мозг, затуманенный глубоким, неожиданно крепким сном, еще секунду не мог сообразить, где он. Но потом реальность накрыла его теплой, тяжелой и непривычной волной.
Он был не один.
Под его рукой, прижатая к его груди, спала Марьяна. Ее дыхание было ровным и глубоким, губы чуть разомкнуты, а на ресницах, казалось, все еще блестели следы вчерашних слез. Ее волосы, пахнущие яблочным шампунем и им — их смешанным запахом, — разметались по его руке и подушке.
Киса замер, боясь пошевелиться. Это чувство было для него новым и пугающим. Он не привык к этому — к теплу другого тела, к доверчивой тяжести на своей руке, к тишине, которая была не угрожающей, а... мирной.
Он лежал и смотрел на нее. На родинку у угла губ, на беззащитную линию шеи. В груди что-то сжалось — не боль, а что-то острое и щемящее. Что-то, от чего хотелось либо убежать к черту, либо притянуть ее еще ближе и никогда не отпускать.
Она шевельнулась, ее дыхание сбилось. Просыпалась. Киса инстинктивно притворился спящим, прикрыв глаза щелями. Трусость? Да, блять, трусость. Он не знал, что делать с этим утром. С этим «после».
Марьяна потянулась, и ее тело на мгновение напряглось, когда она осознала чужой вес на кровати, чужую руку на себе. Потом она обернулась, и он почувствовал, как ее взгляд скользнул по его лицу. Она не отдернулась. Не испугалась. Она просто смотрела.
— Я знаю, что ты не спишь, — ее голос был хриплым от сна. — Ты всегда так дышишь, когда нервничаешь.
— Я не нервничаю, — тут же рявкнул он, открывая глаза и встречая ее взгляд.
Она смотрела на него с искренней улыбкой.
— Врешь, — тихо сказала она.
И вместо того чтобы злиться, он почувствовал странное облегчение. Потому что она была права. Она всегда была права насчет него.
Он не нашел, что ответить. Вместо этого его рука, та самая, что лежала на ней, сама собой двинулась. Не грубо, не резко. Почти неуверенно. Он провел ладонью от ее плеча до локтя, ощущая под пальцами тонкую, гладкую кожу.
— У тебя затекла рука? — спросила она, и в уголках ее глаз дрогнули смешинки.
— Нет, — буркнул он. — Просто лежу.
— Лжешь опять, — она повернулась к нему полностью, и теперь их лица были в сантиметрах друг от друга. Ее дыхание смешалось с его. — Ты весь одеревенел, как будто на параде стоишь.
— Отъебись, Лебедева, — прохрипел он, но беззлобно. Его рука все так же лежала на ее руке.
Она не отъехала. Наоборот, ее пальцы медленно, будто проверяя запретную территорию, коснулись его груди. Потом поднялись выше, к свежей царапине на ключице. Каждое прикосновение было вопросом. Каждое — зажигало под кожей крошечный пожар.
— Блядь, — выдохнул он, закрывая глаза. — Прекрати.
— Почему? — ее шепот был горячим у самого его уха.
— Потому что я сказал.
— Это не ответ.
Он открыл глаза и поймал ее взгляд. В нем не было ни вызова, ни насмешки. Была только тихая, упрямая настойчивость. И что-то еще... Что-то, от чего у него перехватило дыхание.
Он не сдержался. Его рука ушла в ее волосы, грубо и властно притянув ее к себе. Их губы столкнулись не в яростном, как вчера, поцелуе, а в чем-то медленном, исследующем. Это было странно. Непривычно. Он чувствовал вкус ее сна, свой табак и что-то еще, что принадлежало только ей. Это сводило с ума.
Когда они наконец разъединились, он, запыхавшись, уперся лбом в ее лоб.
— Ну и делаешь же ты из меня баклана, — прохрипел он.
— Это взаимно, — ответила она, и он почувствовал, как дрогнули ее губы в подобии улыбки.
Они лежали так еще несколько минут, в тишине, нарушаемой только их дыханием и скрипом старых половиц за стенкой — ее мать проснулась. Киса почувствовал, как Марьяна напряглась.
— Расслабься, — буркнул он. — Я тихий.
— В это сложно поверить.
Он фыркнул, но не стал спорить. Вместо этого его взгляд упал на будильник на тумбочке. Стрелки показывали без пятнадцати девять.
— Бля, — к нему вернулась реальность. Он резко сел на кровати. — Мы опаздываем.
Марьяна не двигалась. Она лежала, уставившись в потолок, и все следы нежности с ее лица словно смыло.
— Я не пойду сегодня, — тихо сказала она.
Киса обернулся, нахмурясь.
— Чего значит «не пойду»? Уроки, блять. Контрольная по алгебре, если не вру.
— У меня был трудный день, — ее голос прозвучал ровно, но он уловил в нем сталь. — Я не пойду.
Он смотрел на нее, и кусочки пазла в его голове начинали складываться. Ее испуганное лицо после кабинета Сухарева. Ее слезы. Ее мольба не подходить к учителю. Этот старый пидофильный уёбок что-то сделал. Что-то большее, чем просто прикосновения. Он что-то повесил над ней. И теперь она боялась идти в школу.
Ярость, знакомая и горячая, подкатила к горлу. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему хотелось вломиться в этот ебучий кабинет и...
— Киса.
Он встретился с ее взглядом. Она тоже сидела теперь, обхватив колени одеялом. Ее глаза были сухими и твердыми.
— Иди один, пожалуйста.
Это «пожалуйста» добило его. Она никогда не просила. Никогда. Она либо требовала, либо принимала как данность. А сейчас она просила.
Он тяжело выдохнул, пытаясь выдавить из себя ярость.
— Ладно, — сипло сказал он. — Ладно, сиди тут.
Он встал с кровати и начал одеваться. Джинсы, замызганная футболка, толстовка.
— А ты? — спросила она. — Ты... будешь осторожен?
Он фыркнул, натягивая ботинок.
— Всегда осторожен.
— Это тоже ложь.
Он обернулся, уже почти полностью одетый, снова закованный в свою привычную броню из кожи и грубости. Но что-то в его глазах сломалось, когда он увидел ее — сидящую в мятом постельном белье, с растрепанными волосами и серьезным, почти взрослым лицом смотрящим на него.
— Че так смотришь? — хрипло спрашивает он.
— Просто... — она отворачивается, но он пальцами мягко берет её за подбородок и возвращает взгляд к себе.
— Не отворачивайся.
Марьяна чувствует, как сердце ударяет сильнее — слишком честно. Киса смотрит прямо в её глаза. Холодные обычно, сейчас — теплые, мягкие.
— Марьян... — он запускает ладонь ей в волосы, медленно, будто боится спугнуть. — Я не хочу, чтобы это утро было просто утром. И чтобы ты была просто... рядом.
Он замолкает, будто борется сам с собой. Губы чуть дрожат от того, что он не привык говорить такие вещи и как это.
«Как это — быть с кем-то. Не просто трахаться. А быть».
— Я хочу тебя. Но не иногда. Я хочу быть твоим. И хочу, чтобы ты была моей по настоящему.
Марьяна прикусывает губу. Внутри все плывет — страх, волнение, желание. Она тянется к нему, касается его лица кончиками пальцев, проводит по линии челюсти.
— Ты думаешь... я не хочу этого?
Киса улыбается краем губ — но по особенному, так он улыбается только ей.
— Тогда скажи.
— Я хочу быть с тобой, Кис.
Он выдыхает, будто его наконец отпустило, и нежно касается своими губами ее лба.
— Ты теперь моя. — он сказал это слово, свой коронный ответ на все. — Значит, так. Ты тут. Я там. Если что... позвони. Мне. Только мне, ясно?
— Ясно.
Он постоял еще мгновение, словно ожидая чего-то. Какого-то ритуала на прощание. Поцелуя? Объятий? Он не знал. В итоге он просто резко кивнул, развернулся и вышел из комнаты, стараясь не хлопнуть дверью.
Марьяна слушала, как его шаги затихают на лестнице. Потом хлопнула входная дверь. Тишина в комнате стала гулкой и тяжелой. Она потянулась к его подушке, все еще хранившей вмятину от его головы и запах.
Она закрыла глаза. Вчера была боль, страх и ярость. Сегодня было это — странное, хрупкое спокойствие и щемящая тревога. Он пошел в школу один.
---
Киса шел по улице, закуривая самокрутку. Морозный воздух обжигал легкие, протрезвляя. В голове стучало: «Сухарев. Диана. Гена. Дуэли. Марьяна. Марьяна. Марьяна».
Он зашел в школу как обычно — с развальцем, с вызывающим взглядом, от которого младшеклассники шарахались к стенам. Но сегодня за этим фасадом не было привычного ему похуизма. Сегодня был зуд. Зуд от ответственности. От того, что теперь за его спиной была не просто девчонка, а... его девчонка. Его слабость. Его уязвимость.
Он видел, как Диана, томно прислонившись к шкафчикам, бросила на него многообещающий взгляд. Он проигнорировал ее, как пустое место. Он видел, как Мел и Хэнк о чем-то тревожно шептались у окна. Он кивнул им — мол, все в порядке, но сам не был в этом уверен.
Потом его взгляд упал на дверь учительской. Оттуда вышел Сухарев. Их взгляды встретились на секунду. Учительская маска непроницаемости, но в глазах — гадливый, холодный огонек.
Киса сжал кулаки в карманах куртки. Ярость снова, горячая и сладкая, затопила его. Но теперь у этой ярости была цель. Не слепая разруха. А защита.
«Ладно, уёбок, — мысленно сказал он, не отводя глаз от Сухарева. — Игра началась. Только теперь ставки стали намного, блять, выше».
Он повернулся и пошел к классу, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд. Он шел, и каждым нервом ощущал невидимую нить, что тянулась от него обратно к ней, к ее тихой комнате, к ее теплу. Это было страшнее любой дуэли. Но почему-то именно это заставляло его выпрямить плечи и шагать тверже.