Бездна.
Ночь втиснулась в район тяжелым, промозглым мраком. Киса шел, не замечая пути. В висках стучало одно имя — Марьяна. Ее лицо, бледное и искаженное страхом после кабинета Сухарева, жгло его изнутри.
Он не думал о словах Гены, о логике Хэнка. Им двигала слепая, животная потребность — увидеть ее. Убедиться, что она цела. Вырвать у нее правду.
Ее окно на втором этаже было темным. Киса, не раздумывая, набрал ее номер. Трубку взяли после пятого гудка.
— Алё? — ее голос был сонным, прерывистым. Она плакала перед сном, он уловил это.
— Выходи, — бросил он. — Или я сейчас дверь выбью, и твоя мать нас обоих услышит.
— Киса? Ты с ума сошёл? Сейчас ночь!
— Выходи. На минуту.
Он услышал ее тяжелое дыхание в трубку, чувствуя внутреннюю борьбу.
— Жди у ворот.
Через несколько минут дверь скрипнула, и вышла она. Наброшенная на пижаму куртка, босые ноги в тапочках. Лицо — испуганная маска.
— Ну? — она остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди.
— Что он тебе сказал? — начал Киса без предисловий, выпуская струйку дыма.
— Ничего. Я же сказала.
— Не ври! — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты вылетела от него, будто тебя призраком обнесло! Ты до сих пор трясёшься! Что за хуйня там произошла?
— Это не твоё дело! Отстань!
Он резко шагнул к ней, схватил за предплечье. Она почувствовала через куртку его ледяную руку.
— Всё, что касается тебя, моё дело! Он тебя трогал? Этот уёбок? Прикасался?
Марьяна зажмурилась, отворачиваясь.
— Нет...
— ВРЁШЬ! — он тряхнул ее, не сильно, но достаточно. — Я вижу! Говори правду!
— Нет! — она выкрикнула, и в ее голосе прозвучал чистый, животный ужас. — Не смей к нему подходить! Ты не можешь!
— Почему? Почему, Марьяна?! — он почти кричал. — Что он держит над тобой? Что?
Слезы хлынули из ее глаз. Она бессильно обмякла.
— Он учитель, Киса! Ему стоит слово сказать — и на тебя повесят всех собак! Все твои драки, все прогулы!
— И что? — ярость Кисы билась в нем, как птица в клетке. — Пусть вешает! Мне похуй! И при чем тут это?
— А мне нет! — она крикнула ему в лицо, внезапно вырвавшись. — Мне не похуй! Понял? Мне не всё равно!
Воздух вырвался из его легких. Он смотрел на нее — сломанную, запуганную, но все равно смотрящую на него с вызовом.
В нём что-то надломилось. Вся ярость уступила место чему-то новому, сырому и болезненному.
— Дура... — прохрипел он беззлобно. — Дура ты, блять.
Он не стал больше давить. Потому что понял — правду он все равно сейчас не получит. Он видел только одно: она здесь, перед ним, и ей так же хреново, как и ему. И это хреновое, это общее дно, было единственным, что их сейчас связывало.
Он шагнул к ней, но на этот раз не с яростью. Он прижал её к себе, обхватив так сильно, что у неё перехватило дыхание. Она сначала застыла, потом её тело обмякло, и она впилась пальцами в его куртку, спрятав лицо у него на груди. Её плечи вздрагивали.
— Всё, — прошептал он ей в волосы. — Всё, заткнись уже.
Он отстранился, чтобы посмотреть на неё. Поднял руку, почти по-хозяйски вытер большим пальцем слёзы с её щеки. Она смотрела на него широко раскрытыми, мокрыми глазами, в которых плескался страх, гнев и что-то ещё... что-то, что он видел в них всё чаще и что сводило его с ума.
Не говоря больше ни слова, он наклонился и прижался губами к её губам. Это было столкновение. Грубое, отчаянное, солёное от слёз и табака. Укус, в котором выплеснулись вся непроизнесенная правда, весь страх и вся та невыносимая тяжесть, что давила на них обоих.
Марьяна на мгновение замерла, а потом её руки обвили его шею, и она стала отвечать ему с той же яростью, с тем же отчаянием. Они стояли под чёрным небом, у ворот её дома, два одиноких, израненных существа, пытаясь найти в другом спасение от собственных демонов.
Киса оторвался, тяжело дыша.
— На улице холодно, может впустишь меня? Я не хочу сейчас оставлять тебя одну.
Она молча кивнула, глаза её блестели в темноте. Взяв его за руку, она потянула за собой его в свой дом.
———
В её комнате было уютно. Книги, разбросанные вещи, плакаты. Он скинул куртку на пол. Она стояла посреди комнаты, всё ещё дрожа, но уже не от страха, а от предвкушения.
— Кис... — начала она, но он не дал ей договорить.
Он снова притянул её к себе, и его поцелуй стал глубже, настойчивее, требовательнее. Его руки, сильные, скользнули под её куртку, нащупали тонкую ткань пижамы, а под ней – горячую, гладкую кожу. Она вздрогнула, когда его пальцы провели по её ребрам, нащупывая подушечками знакомый рельеф татуировки «Чёрной Весны» — их общего клейма, их секрета.
— Киса... — снова попыталась она протестовать, но голос дрогнул и сорвался на полувздох.
В ответ он только хрипло усмехнулся, и, приподняв её с легкостью, уронил на поскрипывающую кровать. Сверху накрыл её собой, заглядывая в глаза, поймав её взгляд в свой, колючий и неотрывный.
— Заткнись, Лебедева, — его дыхание было горячим и пахло табаком. — Ты же хочешь. Я вижу.
Она не стала спорить. Потому что это была правда. В этом хаосе боли, страха и лжи, его прикосновения были единственным якорем, единственным, что казалось настоящим и осязаемым.
Он срывал с неё одежду – сначала куртку, потом пижамную кофту. Действовал он не с нежностью, а с какой-то яростной, нетерпеливой решимостью. Она помогала ему, торопливо и неумело стягивая штаны, откидывая одеяло. Когда она осталась в одних трусиках, он замер на мгновение, окидывая её взглядом. В полумраке комнаты её кожа казалась фарфоровой, а глаза – огромными и тёмными, как бездны.
— Блядь, какая ты... — он не договорил, снова припав к её губам, пока его руки скользили по её бёдрам, сдирая с неё последнюю преграду.
Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как дрожь пробегает по её коже. Не от холода. От ожидания. От страха. От желания. Он встал с кровати, в свете, пробивавшемся из-за шторы, она увидела его тело – мускулистое, покрытое сетью старых шрамов и новых синяков.
Потом он наклонился к своей куртке, валявшейся на полу, и порылся во внутреннем кармане. Достал квадратик, разорвал упаковку зубами. Послышался едва уловимый хруст фольги. Он натягивал презерватив с сосредоточенным, практичным видом, и в этом жесте было что-то одновременно отталкивающее и возбуждающее.
Он вернулся на кровать, и его вес снова придавил её. Его колено грубо раздвинуло её ноги.
— Расслабься, — пробормотал он, но в его голосе было утешение.
Его пальцы нашли её в темноте, коснулись влажной, нежной плоти. Она резко вдохнула, выгнув спину. Больно не было, но было непривычно, интимно до жути. Он водил пальцами, изучая её, и она не могла сдержать тихих, сдавленных стонов, вырывавшихся против её воли.
— Нравится? — хрипло спросил он, наблюдая за её лицом.
Она лишь кивнула, закусив губу. Слова застряли в горле.
Он не стал медлить дальше. Одним резким, точным движением он вошёл в неё. Боль была острой, обжигающей, как раскалённый нож. Она вскрикнула, впившись ногтями ему в плечи, её тело напряглось, пытаясь вытолкнуть захватчика.
— Тихо, — прошипел он, замирая внутри нее и прижимая её к себе так, что она почувствовала его рёбра. — Всё, сейчас... сейчас пройдёт.
Он ждал, тяжело дыша ей в шею. Его терпение в этот момент было поразительным. Постепенно боль отступила, сменившись новым, странным, пульсирующим чувством. Её мышцы расслабились.
— Ну? — спросил он, и в его голосе снова прозвучал вызов.
— Двигайся... — выдохнула она, и он послушался.
Сначала медленно, нерешительно, будто прислушиваясь к каждой её реакции. Потом ритм ускорился, стал глубже, увереннее. Его толчки были жёсткими, почти яростными, но в них не было желания причинить боль.
Он смотрел на неё, не отрываясь, и она не могла отвести взгляд. В его глазах, обычно насмешливых и холодных, пылал огонь, в котором смешались страсть, невысказанная ярость и та самая непроизнесённая правда, которую они оба боялись назвать.
— Я тебя безумно люблю... — хрипло прошептал он, наклоняясь и захватывая её губы в поцелуй, чтобы заглушить её стоны.
Но они прорывались – тихие, прерывистые, похожие на рыдания. Она обвила его ногами, притягивая глубже, её руки скользили по его вспотевшей спине, ощущая бугры старых шрамов. Она чувствовала, как внутри неё нарастает странное, тугое, незнакомое напряжение. Оно копилось где-то в самом низу живота, растекалось горячими волнами, с каждой его подачей становясь всё невыносимее.
— Кис... я... — она зажмурилась, не в силах выдержать его взгляд и это нарастающее безумие в теле.
— Я знаю, — прохрипел он. Его дыхание сбилось. — Со мной. Вместе.
Его ритм стал хаотичным, порывистым. Он прижал её голову к подушке, его тело напряглось в последнем, отчаянном рывке.
— Марьяна... — вырвалось у него, и это было похоже на стон, на признание и на проклятие одновременно.
Имя, произнесенное его голосом, стало тем последним толчком, который сорвал её с края. Мир взорвался белым светом. Внутри всё сжалось в болезненно-сладком спазме, а потом рассыпалось на миллионы искр. Она закричала, но крик застрял в горле, превратившись в долгий, сдавленный выдох. Её тело билось в конвульсиях, цепляясь за него, за его плечи, за этот миг абсолютного, животного забытья.
Через секунду он тоже замер, издав низкий, гортанный стон, и его тело обмякло на ней, тяжелое, мокрое от пота.
Они лежали, не двигаясь, слушая, как бешено бьются их сердца, постепенно возвращаясь в тесную комнату с разбросанной одеждой. Пахло сексом, табаком, и её дешёвыми духами.
Киса первым нарушил тишину. Он откатился на спину, с громким выдохом провёл рукой по лицу.
— Блядь... — выдохнул он. Это одно слово вмещало в себя всё – и удивление, и усталость, и тяжелое осознание случившегося.
Марьяна лежала на боку, спиной к нему, прикрывшись скомканным одеялом. Дрожь прошла, сменившись приятной, густой истомой во всём теле.
— Теперь ты доволен? — тихо спросила она, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка. Только усталость и странное, щемящее спокойствие.
Он повернулся к ней, упёршись локтем в подушку. Его взгляд снова стал пристальным, изучающим.
— Это ничего не меняет, — сказал он жёстко, отрывисто. — Я всё равно узнаю, что там было у него в кабинете.
Она закрыла глаза, чувствуя, как камень снова ложится на душу.
— Я знаю.
И снова это противное, щемящее чувство сжало ему горло. Он потянулся, грубо, почти по-хозяйски провёл рукой по её спутанным волосам.
— Спи, кошечка. Выглядишь, как дерьмо.
Он встал, начал одеваться. Марьяна не поворачивалась. Она слышала, как он снимает презерватив, как одевает боксеры.
— Кис, — позвала она, не открывая глаз.
Он остановился.
— Да?
— Ничего не делай. Обещай.
Он не ответил. Его рука легла на её волосы. И тут, сквозь ком в горле, она выдохнула самое страшное, самое нужное, то, в чем боялась признаться даже самой себе.
— И... останься. — Голос сорвался на шепот, полный мольбы и стыда. — Останься. Просто... не уходи. Пожалуйста.
В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Она боялась, боялась увидеть его насмешливый или раздраженный взгляд.
— Блядь, Лебедева, — тихо прозвучало из темноты. В его голосе не было злости. Скорее, усталое поражение.
Она услышала, как матрас прогнулся под его весом.
Он лег сзади, прижавшись к ее спине всем телом — горячим, твердым, реальным. Его рука обвила ее за талию, притянула к себе так близко, что она почувствовала каждую мышцу, каждую выпуклость его тела. Его лицо уткнулось в ее волосы.
— Дурачка, — прохрипел он ей в затылок, и это было самым нежным словом, которое она от него слышала. — Спи.
Она наконец расслабилась, растворившись в его тепле. Ее рука легла поверх его, пальцы сплелись с его пальцами. Это было сильнее любого «люблю». Это было «я здесь», «я с тобой».
— Больше никогда не уходи, — шепнула она в подушку, уже почти во сне, зная, что это невозможно, но веря в это всем своим израненным сердцем.
Он не ответил. Он лишь крепче притянул ее к себе, и его ровное, постепенно замедляющееся дыхание стало для нее колыбельной. И впервые за долгое время, под аккомпанемент его сердца, стучавшего в спину, Марьяна заснула не в слезах, а с чувством, что, возможно, в этом аду есть хоть один человек, который стал ее частью. И этой ночью он был целиком ее.