На крючке.
Звонок с урока прозвучал для Марьяны как сигнал к казни. Она медленно собирала учебники в сумку, стараясь не смотреть в ту сторону, где Киса с грохотом отодвинул стул и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его спина была напряжена, каждый мускул кричал о подавленной ярости. Приказ Сухарева работать с Дианой был унизительной пыткой, и он просидел все сорок пять минут, уставившись в одну точку и излучая такую ненависть, что воздух вокруг него казался ледяным.
— Марьяна, — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив вздрогнуть. Это был Мел. Его лицо было серьезным, глаза полными тревоги. — Ты как?
— Нормально, — буркнула она, застегивая молнию на рюкзаке так резко, что чуть не оторвала его.
— Это какой-то бред. Сажать его с этой стервой... — Мел понизил голос.
«Ты не знаешь, насколько ты прав», — пронеслось в голове у Марьяны. Она вспомнила тот случай в кабинете истории неделю назад, когда Сухарев «случайно» коснулся ее плеча, а его взгляд скользнул по ней слишком долго и пристально. Вспомнила его вопросы о том, с кем она проводит время, не тянет ли ее в «дурную компанию». Тогда она списала все на паранойю, но теперь, после сцены с рассадкой, все кусочки пазла сложились в уродливую, пугающую картину.
— Марьяна Лебедева? — у двери класса стояла младшеклассница, посыльная. — Алексей Викторович просит вас зайти в его кабинет. По поводу дополнительного задания.
Сердце Марьяны упало куда-то в ботинки. Она встретилась взглядом с Мелом. В его глазах читалась та же тревога.
— Хочешь, я с тобой? — тихо спросил он.
— Нет, — она покачала головой, пытаясь придать своему голосу уверенности, которой не было. — Все нормально. Наверное хочет прочитать нотацию. Я быстро.
Она вышла в коридор, оставив Мела в классе. Каждый шаг по направлению к кабинету давался с трудом. Дверь была приоткрыта. Она постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.
Кабинет пах, как всегда, старыми книгами, меловой пылью и чем-то еще — сладковатым, приторным одеколоном, который носил Сухарев. Он сидел за своим столом, что-то писал в классном журнале.
— А, Марьяна, заходи, садись, — он мотнул головой в сторону стула перед своим столом, не поднимая глаз от журнала.
Марьяна молча опустилась на стул, поставив рюкзак на колени, как щит.
Сухарев закончил писать, отложил ручку, снял очки и аккуратно положил их на журнал. Только теперь он поднял на нее взгляд. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас казались маслянисто-теплыми. Уловчими.
— Ну что, Марьяна, как успехи? — начал он, сложив руки на столе. — То что ты сегодня писала со мной, честно говоря, написала не очень. Вижу, материал XIX века тебе дается с трудом.
— Я готовилась, — тихо сказала она.
— Готовилась? — он усмехнулся, и в его усмешке прозвучала фальшивая нота снисходительности. — Или тебе мешают... посторонние мысли? Вернее, посторонние люди?
Он сделал паузу, давая ей прочувствовать удар.
— Я не понимаю, о чем вы, Алексей Викторович.
— О, я думаю, ты прекрасно понимаешь, — его голос стал тише, интимнее. Он откинулся на спинку стула, разглядывая ее. — Твоя успеваемость падает, Марьяна. И я, как твой преподаватель, не могу на это просто закрыть глаза. Особенно учитывая твою... как бы это помягче... сложную ситуацию дома. Больная мать, отсутствие отца... Тебе нужна опора. А не те, кто тянет тебя на дно.
— Меня никто никуда не тянет, — выдохнула она, сжимая ручки рюкзака.
— Неужели? — он поднял бровь. — А Кислов Иван? Тот, с кем ты так... эмоционально выясняла отношения вчера на литературе? Вся школа говорит только об этом. И о том, как вы оба потом сбежали с уроков. Это он тебя тянет, Марьяна. В пропасть.
Марьяна ничего не ответила. Она понимала, куда он клонит, и страх сковывал ее горло.
— Я могу помочь тебе, — продолжил Сухарев, его голос стал медовым, убедительным. — Я могу закрыть глаза на твои прогулы, исправить оценку в журнале. Защитить тебя. Но для этого ты должна быть... послушной. И откровеннее со мной.
Он встал из-за стола и медленно, неспешными шагами обошел его, прислонившись к краю столешницы прямо напротив нее. Теперь он нависал над ней, и его сладкий запах стал удушающим.
— Например, ты могла бы рассказать мне, чем вы на самом деле занимаетесь с Кисловым и его... компанией. Где вы проводите время. О чем говорите. Мне кажется, там происходит что-то... нехорошее. И я, как педагог, обязан вмешаться.
— Мы просто... тусуемся, — прошептала Марьяна, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ничего противозаконного.
— «Тусуемся», — он снова усмехнулся, и на этот раз в его смехе прозвучала откровенная издевка. — Милая моя, не принимай меня за идиота. Я не слепой. Я вижу синяки, ссадины. Вижу, как Кислов появлялся в школе с перевязанной рукой. Вижу твои уставшие, испуганные глаза. И я кое-что знаю. Мне кое-кто... нашептал.
Сердце Марьяны заколотилось в паническом ритме. Диана. Это она.
— Я... я не знаю, о чем вы, — она попыталась встать, но его рука легла ей на плечо, мягко, но недвусмысленно прижимая к стулу.
— Сиди, — его голос потерял всю свою псевдодоброжелательность и стал властным, жестким. — Мы еще не закончили.
Его пальцы слегка сжали ее плечо. Прикосновение было горячим и отвратительным, словно прикосновение слизняка.
— Вот смотри, какая ситуация складывается, — он наклонился к ней, и его дыхание, пахнущее кофе, овевало ее лицо. — У тебя проблемы с учебой. У твоего друга Кислова... о, у него проблем куда серьезнее. Прогулы, драки, а я ведь подозреваю, что это еще не все. Если я захочу, я могу обеспечить ему исключение из школы и постановку на учет в детскую комнату милиции. Ты этого хочешь?
У Марьяны перехватило дыхание. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный ужас.
— Нет, — выдохнула она.
— Я так и думал, — он улыбнулся, и его улыбка была оскалом хищника. — Поэтому мы будем сотрудничать. Ты будешь приходить ко мне на... дополнительные консультации. Будешь рассказывать мне о своих делах. И о делах твоих дружков. А я, в свою очередь, буду решать твои проблемы с учебой и... прикрывать твоего хулигана. Все честно.
Его рука с ее плеча медленно, почти ласково переместилась к ее шее, пальцы коснулись кожи у линии роста волос. Марьяна застыла, ее тело онемело от шока и отвращения.
— Ты умная девочка, Марьяна. Красивая. Тебе нечего делать в этой грязи, с этими отбросами. Ты заслуживаешь большего. А я могу дать тебе все что ты хочешь.
Его пальцы скользнули вниз, по ее ключице. Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как ее вот-вот вырвет.
— Уберите руку, — прошептала она, но ее голос дрогнул и прозвучал как жалкий писк.
— А что такого? — он притворно удивился, но руку не убрал. — Я же просто проявляю участие. Учительскую заботу. Ты же не хочешь, чтобы твой Иван понес наказание? Ведь если на него донести, его не просто исключат. Учитывая его увлечения, его могут отправить в спецучреждение. Надолго. Ты хочешь этого?
Она молчала, и ее молчание было красноречивее любых слов. Она была в ловушке. Страх за Кису, за его будущее, который она до конца даже сама себе не признавала, оказался сильнее ее собственного страха и отвращения.
— Вот видишь, — он удовлетворенно прошептал, и его рука снова поднялась, на этот раз к ее щеке. Шершавый палец провел по коже, и полез ей в рот. — Мы найдем общий язык. Главное — не сопротивляться. И помни: одно мое слово, и твой Ваня кончит свою недолгую жизнь в колонии для несовершеннолетних. А ты останешься тут, одна, со своей больной матерью и с клеймом подруги преступника. Ты этого хочешь?
— Нет, — Слезы подступили к глазам, но она изо всех сил сдерживала их.
— Умница, — его лицо расплылось в самодовольной улыбке. Он погладил ее по щеке и, наконец, убрал руку. — На сегодня все. Можешь идти. Но не забывай о нашем разговоре. Я буду ждать тебя завтра, после шестого урока. У нас будет первая... консультация.
Марьяна вскочила с места, схватила рюкзак и, не глядя на него, почти выбежала из кабинета. Она мчалась по пустому коридору, не разбирая дороги, пока не врезалась в чью-то твердую грудь.
— Эй, осторожнее! — знакомый голос заставил ее поднять голову.
Перед ней стоял Киса. Он смотрел на нее своими колючими, пронзительными глазами, и в них тут же мелькнула тревога, когда он увидел ее заплаканное, перекошенное от ужаса лицо.
— Что случилось? — его голос стал жестким. — Сухарев? Он тебе что-то сказал? Сделал что-то?
Он схватил ее за плечи, и его прикосновение, в отличие от Сухарева, было сильным, но безопасным. Желанным.
— Нет... все нормально, — она попыталась вырваться, но он не отпускал.
— Херня! Ты вся трясешься! Что этот гнида тебе наговорил?
— Ничего! — выкрикнула она, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз. — Отстань, Киса! Просто отстань от меня!
Она вырвалась из его хватки и побежала прочь, к выходу из школы, оставив его одного в коридоре с его яростью и бессилием.
Киса смотрел ей вслед, сжимая кулаки так, что кости белели. Он ничего не понимал, но чувствовал нутром — случилось что-то плохое. Что-то, что имело к нему прямое отношение. И этот учитель, этот Сухарев, был в этом как-то замешан.
А Марьяна, выбежав на улицу, прислонилась к холодной стене школы и, задыхаясь от рыданий, поняла, что попала в капкан. Она была на крючке. И ценой ее свободы стала свобода того, кого она, сама того не желая, начала любить.