Глоток правды.
Запах в подъезде был знакомым до тошноты: затхлая пыль, моча, и едкий дух дешевого портвейна, смешанного с чем-то крепче. Киса сидел на бетонной ступеньке между третьим и четвертым этажом, прислонившись лбом к холодным перилам. В руке он сжимал почти пустую бутылку, горлышко которой казалось единственным якорем в уплывающем мире.
Он был пьян. Все внутри было вывернуто наизнанку, и только алкоголь помогал хоть как-то склеить эти рваные, окровавленные края.
Шаги, тихие и осторожные, раздались снизу. Киса не пошевелился, только приоткрыл один глаз. Он узнал эту походку.
Хэнк остановился в двух шагах, глядя на него своим спокойным, аналитическим взглядом. Он молчал, давая Кисе возможность прогнать себя. Но Киса лишь мотнул головой в сторону свободного места на ступеньке.
— Присаживайся, блядь, не стой как баклан.
Хэнк медленно опустился рядом. Он не пил, он просто сидел, положив руки на колени, и ждал.
— Где был? — хрипло спросил Киса, не глядя на него.
— В библиотеке, — ответил Хэнк. — Доделывал проект.
— Задрот, — беззлобно буркнул Киса и отпил из бутылки. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. — А я вот тут... культурно отдыхаю.
— Я вижу, — сухо констатировал Хэнк. — Опять срыв? После того дня? Я думал, ты дал слово матери.
— Матери я и дал! — резко, почти крикнул Киса, ударив бутылкой о ступеньку. Стекло звякнуло, но не треснуло. — А я... я блять не давал слова себе! Понимаешь? Себе я ничего не обещал!
Он замолчал, тяжело дыша. Потом снова поднес бутылку ко рту, но вместо глотка просто с силой выдохнул, опуская ее.
— Все пошло к чертям, Хэнк. Все. С самого начала, с этой ебаной дуэли... все по пизде.
— Из-за Дианы? — уточнил Хэнк. Его спокойствие действовало на нервы, но одновременно и притягивало. С ним можно было не врать. Бесполезно.
— Диана? — Киса горько усмехнулся. — Да похуй на эту Диану! Эта стерва — просто симптом. Как сыпь. А болезнь... болезнь глубже.
Он замолчал, уставившись в грязную стену напротив.
— Она... — он начал и тут же сбился. — Марьяна.
Хэнк не выразил ни малейшего удивления. Он просто кивнул, давая тому продолжить.
— Она, блять... она как заноза. Сидит где-то тут, — он ткнул себя кулаком в грудь, — и не выковыривается. Сколько я ни пытаюсь... Игнорировать ее, посылать, орать на нее... А она все равно тут. Везде.
Он снова поднес бутылку ко рту и на этот раз сделал долгий, глубокий глоток. Бутылка опустела. Он с силой швырнул ее в угол, где стекло с грохотом разбилось о стену.
— Я ее ненавижу! — прошипел Киса, и в его голосе была неподдельная, животная злоба. — Ненавижу за эти ее глаза! За то, как она смотрит на меня! То с презрением, то с жалостью... То как будто... как будто видит насквозь! Мне от ее взгляда блять тошно!
— Она видит тебя настоящего, — тихо сказал Хэнк. — А ты этого боишься.
— НЕТ! — Киса резко повернулся к нему, его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Я не боюсь! Мне похуй! Мне похуй, что она там видит!
— Врешь, — Хэнк оставался невозмутимым. — Ты боишься. Потому что если она видит тебя настоящего и не отворачивается... то это меняет все правила твоей игры.
Киса замер, смотря на Хэнка широко раскрытыми глазами. Адреналин и алкоголь бушевали в крови. Защитные барьеры рушились одно за другим.
— Мы... мы целовались, — выдохнул он вдруг, и это прозвучало как приговор самому себе.
Впервые за весь разговор Хэнк изменился в лице. Его брови чуть приподнялись. Не удивление, а скорее... подтверждение догадки.
— Когда?
— Сегодня. После уроков. В коридоре. Я... я ее прижал к стене и... — он провел рукой по лицу, смахивая невидимую грязь. — Блядь, это было грубо. Грязно. А она... она ответила, Хэнк. Сначала отбивалась, а потом... потом ответила.
Он замолчал, и в тишине подъезда было слышно только его тяжелое, хриплое дыхание.
— И теперь ты не знаешь, что с этим делать, — закончил за него Хэнк.
— Я не знаю, что со мной делать! — поправил его Киса, и в его голосе впервые зазвучала откровенная, детская растерянность. — Я не сплю. Не ем. Так ещё и эта хуйня в голове стоит! Я пытаюсь забыться, вколол бы... но дал слово. А сам... сам думаю о ней. О ее губах. О том, как она дрожала. И я... я боюсь.
Последние слова он прошептал, почти не выдохнув.
— Чего ты боишься, Кис? — спросил Хэнк, и его голос был безжалостно спокоен.
— Того, что это не пройдет! — выкрикнул Киса, вскакивая на ноги. Он шатался, хватаясь за перила. — Того, что она мне не безразлична! Того, что я... что я хочу быть с ней! А я не могу! Я не умею! Я все испорчу! Я ее сломаю, как ломаю все! Она... она как хрустальная, блять, ваза, понимаешь?!
Он стоял, тяжело дыша, глядя на Хэнка сверху вниз. Его тело напряглось, будто готовое к драке. Но драться было не с кем. Враг был внутри.
— Любовь — это не слабость, Кис, — тихо сказал Хэнк. — Это просто факт. Его нельзя обмануть или запретить. Его можно только принять. Или сломаться, пытаясь отрицать.
— Я не говорил про любовь! — зарычал Киса, отскакивая от этого слова, как от раскаленного железа. — Я... я про ебаную зависимость! Как от наркоты! Она мне нужна, а я не хочу, чтобы кто-то был мне нужен! Никто не должен быть нужен!
— Но она тебе нужна, — констатировал Хэнк. Он поднялся, отряхивая штаны. — И тебе придется с этим жить. Или умереть. Третий вариант — уничтожить ее. Но я не думаю, что ты этого хочешь.
Киса смотрел на него, и в его пьяных, затуманенных глазах было столько страха и смятения, что он выглядел почти по-детски.
— Что мне делать, Хэнк? — спросил он, и это был самый честный вопрос в его жизни.
Хэнк покачал головой.
— Я не знаю. Но начинать нужно с трезвой головы. И с понимания, что твои чувства — не твой враг. Твоя попытка их задавить — вот что тебя убивает. И всех вокруг.
Он повернулся и пошел вниз по лестнице. На полпути обернулся.
— Она тебе нужна.
Киса не ответил. Он просто стоял, прислонившись лбом к холодному металлу перил, и слушал, как шаги Хэнка затихают внизу. Одиночество накрыло его с новой силой, но теперь оно было другим. Он выплюнул свою правду, этот глоток отравы, и теперь ему предстояло жить с ее вкусом во рту. И он не знал, что было страшнее — продолжать врать или посмотреть правде в глаза.