Змеиный шаг.
Кабинет истории пахнет старыми книгами, пылью и чем-то еще — сладковатым, приторным, как запах увядающих цветов. Это был запах самого Сухарева, запах человека, тщательно скрывающего свою гнильцу под маской интеллигентности.
Диана вошла бесшумно, как призрак. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Сухарев сидел за своим массивным столом, проверяя тетради. Он поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло привычное раздражение — он не любил, когда нарушали его уединение. Но раздражение сменилось настороженным любопытством, когда он узнал Диану.
— Диана Сергеевна? — он снял очки, демонстрируя усталую учтивость. — Чем могу помочь? Если вопрос по учебной программе, лучше обратиться на уроке.
— У меня не учебный вопрос, Алексей Викторович, — ее голос был мягким, почти шелковистым. Она подошла к столу, не садясь, и положила на стопку тетрадей свою тонкую, ухоженную руку. — Вопрос... личного характера.
Сухарев нахмурился.
— Я не провожу личных консультаций с ученицами. Это неэтично.
— Этично... — она протянула слово, играя с ним. — Интересное слово. А что этичного в том, чтобы смотреть на ученицу так, будто хотите не знания проверить, а душу наизнанку вывернуть?
Она видела, как он замер. Как зрачки его сузились, а пальцы сжали дорогую ручку. Попадание.
— Я не понимаю, о чем вы, — его голос стал суше, холоднее.
— О Лебедевой. О Марьяне, — Диана выговорила это имя с легкой брезгливостью, будто пробуя на вкус что-то кислое. — Вам не кажется, ваша... опека над ней выходит за рамки педагогической? Все эти дополнительные задания, беседы после уроков... Любопытный выбор для учителя истории. Она ведь не самая прилежная ученица.
— Марьяна — сложный ребенок. Я пытаюсь помочь, — отчеканил Сухарев, но по легкому подрагиванию его века Диана поняла, что она на верном пути.
— Помочь? — она наклонилась чуть ближе, опуская голос до интимного, доверительного шепота. — Или... присвоить? Я вижу, как вы на нее смотрите, Алексей Викторович. Это взгляд не учителя. Это взгляд мужчины. Очень одинокого мужчины.
Сухарев резко встал, отодвинув стул. Его лицо побелело.
— Вон из моего кабинета! Сию же минуту! Это чудовищное, гнусное обвинение!
— О, я никого не обвиняю, — Диана выпрямилась, и на ее губах играла легкая, торжествующая улыбка. Змея, приготовившаяся к укусу. — Я просто констатирую факты. Как и констатирую другой факт. Вы не единственный, у кого есть... секреты. У меня они тоже есть.
Он смотрел на нее, тяжело дыша. В его глазах был панический страх, быстро сменяющийся злобой.
— Что вам нужно? — прошипел он. — Деньги? Хорошая оценка?
— О, Боже, нет! — она фальшиво рассмеялась. — Что я, попрошайка какая-то? Мне нужно... сотрудничество. Взаимовыгодное.
— Какое еще сотрудничество?
— Вы хотите Марьяну. А я хочу...Кислова.
— При чем тут это?
— Она стоит между мной и тем, что я хочу. Ну и ещё Марьяна стоит между вами и вашими... желаниями. Мы можем помочь друг другу. Вы — своим положением. Я — информацией.
— Какой информацией? — Сухарев снова сел, его интерес был явно сильнее страха теперь.
— О той самой пятерке. О их дурацких дуэлях. Я почти все знаю. И я доберусь до сути. А вы... вы сможете использовать это. Чтобы убрать Кислова. Чтобы изолировать Марьяну. Чтобы сделать ее... сговорчивее. Когда все ее друзья-герои окажутся в милиции, ей понадобится защитник. Взрослый, влиятельный защитник.
Сухарев смотрел на нее с отвращением и нескрываемым восхищением. Так смотрят на красивую, но ядовитую змею.
— Вы... вы дьявол во плоти, — тихо прошептал он.
— Нет, — поправила его Диана, разворачиваясь к выходу. — Я просто девушка, которая знает, чего хочет. И получает это. Жду ваших... педагогических решений, Алексей Викторович.
И она вышла, оставив его в кабинете одного с его страхами, похотливыми мыслями и новыми, опасными возможностями.
---
Марьяна сидела на холодном подоконнике своей комнаты, глядя на темнеющий двор. Внутри все было разбито. После ухода Кисы она пыталась заставить себя делать уроки, убраться, но все валилось из рук. В голове стоял оглушительный гул — от криков, от его слов, от грубого прикосновения его губ.
Она взяла телефон с трясущимися руками и набрала Мела. Он ответил почти сразу.
— Марьяшь? Что случилось?
— Мел... — ее голос сорвался. Она сглотнула комок в горле. — Ты не мог бы... купить мне алкоголь? И... ну... чего-нибудь покрепче? Травки какой-нибудь?
На том конце провода повисло тяжелое молчание.
— Ты где? Дома? — голос Мела стал собранным, тревожным.
— Дома. Одна.
— Сиди там. Я через пятнадцать минут буду. И забудь про наркотики. Слышишь? Никакой травы.
Он бросил трубку. Марьяна опустила телефон и снова уставилась в окно. Он не разрешил. Конечно. Правильный, принципиальный Мел. Всегда знает, что лучше для нее.
Он пришел точно в срок, с пластиковым пакетом, из которого торчали горлышки двух бутылок пива. Его лицо было серьезным, полным непрочитанных вопросов.
Он вошел, бросил куртку на стул, достал бутылки.
— Рассказывай, — он открутил крышку и протянул ей одну. — Что случилось? Ты вся на нерваках.
Марьяна жадно прильнула к бутылке, сделав несколько больших глотков. Горьковатая жидкость обожгла горло, но принесла желанное тепло, начав рассеивать ледяной комок внутри.
— Произошло... одно дерьмо, — хрипло сказала она, отставляя бутылку.
— Я вижу. В школе все шепчутся, что вы с Кисой чуть ли не подрались на литературе. Потом оба свалили.
— Мы и подрались, — горько усмехнулась она. — Вернее, я орала, а он... а он...
Она снова залпом отпила. Пиво ударило в голову, затуманивая острые углы воспоминаний.
— Он опять что-то натворил? — голос Мела стал жестким. — Снова связался с Дианой?
— При чем тут Диана! — Марьяна резко махнула рукой. — Все уже закончилось с Дианой! Он с ней разобрался. Он ко мне лез! Лез со своим ебаным нытьем, со своим покаянием! «Ты видела меня слабым!», «Мне было похуй на всех, кроме тебя!» — она передразнила его, искажая голос. — Блядь, ненавижу его! Ненавижу!
Она выпила еще, почти опустошив бутылку. Глаза ее блестели от непролитых слез и алкоголя.
— Ненавижу за то, что он втерся в доверие! За то, что заставляет меня чувствовать... эту хуйню! За то, что я, блять, теперь должна думать о том, что он там чувствует! Я не хочу думать о нем! Я хочу, чтобы он сдох!
Мел слушал ее, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Он видел, что это не просто злость. Это истерика. Отчаяние.
— Марьяшь, успокойся, — тихо сказал он, отнимая у нее пустую бутылку и вручая вторую. — Дыши. С чего это ты вообще про его чувства заговорила? Обычно ты просто хочешь его прибить. А тут... «нытье», «покаяние». Что между вами было?
— Ничего! — слишком быстро выпалила она, хватая новую бутылку. — Абсолютно ничего!
— Врешь, — мягко, но безжалостно констатировал Мел. — Ты врешь, как плохой актер. Вы поругались, ты кричала, а потом что? Он извинился? Цветы тебе подарил?
— Ха! — она истерично фыркнула. — Цветы... Нет, Мел, не в этом дело...
— Так в чем? — он наклонился к ней, его голос стал настойчивым, почти жестким. — Я твой лучший друг. Я имею право знать, что он тебе сделал. Что было после того, как ты выбежала с урока?
Она отпила, закрыв глаза. Алкоголь и нервное истощение сделали свое дело. Сдерживающие барьеры рухнули.
— Он... он догнал меня, — прошептала она, глядя на желтоватую жидкость в бутылке. — В коридоре. Прижал к стене... и... блять...
Она замолчала, сжимая бутылку так, что пальцы побелели.
— И что? Ударил? — голос Мела стал опасным.
— Нет... — она покачала головой, и первая слеза скатилась по ее щеке и упала на джинсы. — Хуже.
Мел замер.
— Он меня поцеловал, — выдохнула она, и словно плотина прорвало. Слезы хлынули ручьем. — Мел! Я его ненавижу! Ненавижу всем сердцем! А сама... блять... сама ответила ему!
Она рыдала, опустив голову на колени, трясясь всем телом. Мел сидел неподвижно, как глыба. Его мир, и так уже давно покосившийся, рухнул окончательно. Киса. И Марьяна. Поцелуй. Не ссора, не драка — поцелуй.
Он медленно встал, подошел к ней, сел рядом и осторожно обнял ее за плечи. Она не оттолкнула его, а, наоборот, прижалась к его груди, всхлипывая.
— Тихо, Марьяшь, тихо, — он гладил ее по волосам, и его голос был ровным, хотя внутри все переворачивалось. — Все нормально. Это просто... эмоции. Срыв. Вы оба были на взводе.
— Нет... — всхлипнула она. — Это не просто эмоции... Мел, я... я, кажется, чувствую к нему что-то... что-то кроме ненависти. И я не знаю, что хуже. Ненавидеть его... или... или хотеть этого ублюдка.
Она произнесла это вслух. Призналась в самом страшном. Не только ему, но и самой себе.
Мел сжал ее крепче. Его сердце разрывалось на части. Он любил ее. Всегда любил как подругу, как родную сестру. А она... она только что призналась в чувствах к тому, кто ломает ее снова и снова.
— Он тебе не пара, Марьян, — тихо, но очень четко сказал он. — Он разрушает все, к чему прикасается. Он и тебя сломает.
— Я и так сломлена, — прошептала она. — Я уже не знаю, кто я. Я покрываю наши преступления, я лгу, я... я целуюсь в школьных коридорах с тем, кого должна презирать.
— Ты сильная, — настойчиво повторил Мел. — Сильнее, чем думаешь. Это он слабый. Он ищет в тебе спасения, потому что сам тонет. Но он утянет тебя за собой на дно. Ты должна это понимать.
— Понимаю... — ее рыдания пошли на убыль, сменившись глухой, изматывающей усталостью. — Но это не помогает.
— Это поможет, — он уверял ее, цепляясь за эту надежду. — Просто дай время. Дистанцию. Не подпускай его близко.
Она ничего не ответила, просто сидела, прижавшись к нему, и смотрела в одну точку. Буря эмоций схлынула, оставив после себя выжженную, пустую равнину стыда и растерянности.
А Мел сидел и держал ее, чувствуя, как в его душе зреет холодная, беспощадная ярость. Ярость на Кису. На того, кто посмел тронуть его Марьяну. На того, кто снова и снова врывался в их жизнь, принося с собой только боль и разруху.
И он дал себе слово, что этот поцелуй станет для Кисы последней радостью в жизни. Он этого так не оставит.