Перемирие.
Тишина повисла между ними густая и тягучая. Отрывшись от него, Марьяна тут же опустила глаза, ее пальцы нервно поправили растрепавшиеся волосы, смахли влагу с щек. Сделала шаг назад, прижимаясь спиной к прохладной кафельной стене, словно ища в ней спасение. Ей нужно было пространство. Воздуха. Любого другого ощущения, кроме всепоглощающего жара, что исходил от него.
Киса стоял, тяжело дыша, и смотрел на нее. Его взгляд был пристальным, почти бесцеремонным, но в нем уже не было прежней ярости. Была растерянность. Та самая, что гложет изнутри, когда совершаешь нечто необратимое и лишь потом осознаешь масштаб катастрофы.
— Блядь, — снова выдохнул он, на этот раз тише, почти про себя. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь. — Ну, вот... вот так вот.
Он ждал, что она скажет. Что ударит. Что назовет его ублюдком и сбежит. Но Марьяна молчала. Она просто смотрела куда-то мимо его плеча, в глухую стену коридора, и дышала неровно, прерывисто.
Звонок с урока прозвучал для них как выстрел. Оба вздрогнули.
— Надо идти, — голос Марьяны прозвучал хрипло, чужим тоном.
— Куда? — отрезал Киса.
— Учеба, Киса. Мы в школе, если ты не заметил.
— Ага, школа. А через пять минут тут будет толпа ебланов, — он кивнул на пустой пока коридор. — Хочешь, чтобы нас видели такими? — Его взгляд скользнул по ее заплаканному лицу, по ее взъерошенным волосам.
Она поняла. Щеки ее залились румянцем.
— И что предлагаешь? Стоять тут до вечера?
— Выйдем, — коротко бросил он. — Через запасную на улицу.
Он потянулся к упрямой ручке двери, которую она безуспешно пыталась открыть минуту назад. Рывок плечом — и дверь с скрипом поддалась, впустив в коридор порцию холодного, свежего воздуха.
Он вышел первым, огляделся. Пусто. Следующий урок, и все были по кабинетам. Киса обернулся, кивнул ей: «Иди».
Она вышла, и он тут же прикрыл дверь. Они стояли на узкой асфальтовой дорожке, ведущей к спортивной площадке. Было сыро, пахло прелыми листьями и далекой гарью. Марьяна перевела дух, вбирая в себя этот знакомый, унылый запах.
Киса уже доставал самокрутку. Руки чуть тряслись. Он поймал ее взгляд.
— Что? — буркнул он. — Не смотри так. Я не закуриваюсь, я просто... бля, нервничаю.
— Я ничего не сказала, — тихо ответила Марьяна.
Он прикурил, затянулся. Дым выдохнул медленно, струйкой в серое небо.
— Так, — начал он, глядя куда-то в сторону гаражей. — Значит, так. Этого... — он мотнул головой в сторону школы, — не было. Поняла?
Марьяна почувствовала, как в груди что-то екнуло. Холодный, знакомый комок. Ожидаемо.
— Что чего не было? — спросила она, и ее голос снова обрел тонкую ледяную нотку. — Того, что ты орал на меня? Или того, что ты прижал меня к стене? Или... — она запнулась, — всего остального?
— Всего этого, блять, всего! — он резко повернулся к ней. — Никто не должен знать. Ни Мел, ни Гена... никто. Это наше... это наша проблема.
«Проблема». Слово резануло слух. Да, именно так. Они были проблемой друг для друга.
— Не бойся, я не собираюсь никому рассказывать, — она скрестила руки на груди, пряча дрожь в пальцах. — Мне и самой не особо приятно об этом вспоминать.
Он что-то пробормотал себе под нос, снова затянулся. Молчание снова стало непробиваемой стеной. Они стояли в двух метрах друг от друга, как два враждующих лагеря, заключившие шаткое и крайне неудобное перемирие.
— Ладно, — наконец сказал Киса, бросая окурок. — Давай по делу. Диана.
Марьяна насторожилась.
— Что с ней?
— Я же сказал. Видел ее вчера. Возле базы. Шарилась, сука, как шакал. Я с ней поговорил.
— Угрожал?
— Предупредил, — поправил он резко. — Сказал, что будет, если она еще раз тронет тебя или подойдет к нашему месту. Думаю, она поняла.
— Ты же не... не тронул ее? — в голосе Марьяны прозвучала тревога. Не из-за Дианы, нет. А из-за него. Из-за последствий.
Киса усмехнулся, коротко и беззвучно.
— Нет. Хотелось, бля, как хотелось. Но нет. Просто поговорили по душам, — яд капал с его слов.
— Она не отступит, — тихо сказала Марьяна, глядя на свои потрескавшиеся кеды. — Такие, как она, не отступают. Они зализывают раны и ждут.
— Я знаю, — он прошелся рукой по своим колючим волосам. — Поэтому нужно быть готовыми. Она знает про базу. Значит, база под угрозой. Надо будет поговорить с Геной. Перенести оружейник.
Марьяна кивнула. Это была привычная территория. Заговоры, секреты, опасность. Это было проще, чем говорить о том, что произошло между ними.
Они замолчали. Урок шел своим чередом. Из открытого окна на втором этаже доносился голос учителя географии. Мир жил своей жизнью, а они стояли здесь, в подвешенном состоянии, между скандалом и перемирием, между ненавистью и чем-то таким, что не решались назвать.
— Пойдем, — неожиданно сказал Киса.
— Куда?
— Я тебя до дома провожу.
— Зачем? — удивилась она. — У нас еще два урока.
— Похуй на твои уроки. Ты вся трясешься. В школу больше не пойдешь сегодня. Скажешь, что плохо себя почувствовала. Так и есть, кстати.
Он был прав. Она чувствовала себя разбитой. Эмоционально и физически. Мысль о том, чтобы сидеть в душном классе, притворяться, что все в порядке, была невыносимой.
— А ты?
— А я... я тоже, наверное, плохо себя почувствую, — он криво усмехнулся. — Пойдем, Марь. Хватит на сегодня геройствовать.
Он не стал ждать ее согласия, тронулся в сторону выхода со школьного двора. И после секундного колебания она пошла за ним. Не рядом, а чуть сзади, соблюдая дистанцию.
Они шли молча. Их шаги отдавались по пустынным переулкам. Он курил, она смотрела под ноги. Никаких прикосновений. Никаких нежных взглядов. Только это гнетущее, неловкое молчание, в котором бушевали невысказанные слова и подавленные эмоции.
Когда подошли к ее дому, Киса остановился у калитки.
— Зайдешь? — неожиданно для себя спросила Марьяна. Она не хотела оставаться одна. Боялась, что в тишине своей комнаты она начнет анализировать, сходить с ума, плакать.
Он посмотрел на нее с удивлением, потом нахмурился.
— А зачем?
— Не знаю. Чай пить. Просто... посидеть.
Он колебался, видимо, прокручивая в голове возможные последствия.
— Ладно, — буркнул он наконец. — Но ненадолго.
Войдя в дом, они попали в знакомую им обоим атмосферу тишины и лекарств. Мать Марьяны, вероятно, спала. Они разулись в прихожей, и Марьяна повела его на кухню.
— Садись, — сказала она, включая электрический чайник. — Я сейчас.
Киса сел на стул, поставив локти на стол. Он выглядел уставшим. Не той дикой, истощающей усталостью от ломки, а глубокой, внутренней усталостью.
Марьяна готовила чай, ее руки совершали привычные движения: заварка, чашки, сахар. Это успокаивало. Возвращало хоть какую-то иллюзию контроля.
Она поставила перед ним чашку с парящей жидкостью и села напротив.
— Спасибо, — пробормотал он, не глядя на чай.
— Не за что.
Он вздохнул, поднял на нее взгляд.
— Так... про Диану... я, наверное, сам с Геной поговорю. Ты не лезь.
— Я и не собиралась.
— И про... — он мотнул головой, явно имея в виду их ссору и все, что за ней последовало, — тоже молчок. Это наше... внутреннее дело.
— Я же сказала, никому не скажу, — она с раздражением отпила из своей чашки. Горячий чай обжег язык, но боль была отвлечением.
— Мел догадается, — хмуро заметил Киса. — Он, блять, как сыщик, когда дело тебя касается.
— С Мелом я сама разберусь.
— Как? Скажешь, что мы просто поругались?
— А что еще? — она посмотрела на него вызовом. — Так и было. Мы сильно поругались.
Он смотрел на нее, и в его глазах читалось странное понимание. Может быть, ему тоже была удобна эта версия. Срыв. Всплеск эмоций. Нечто, не подконтрольное им обоим. Это было безопаснее, чем признавать что-то более глубокое.
— От злости, — повторил он, пробуя это на вкус. — Ага. Так и скажем если спросят.
Он отпил чаю, поморщился.
— Сахар есть?
Она молча подвинула ему сахарницу. Он насыпал три ложки, размешал. Звук ложки о фарфор был единственным звуком на кухне.
— Как ты? — неожиданно спросила Марьяна. — После... после всего.
Он понял, о чем она.
— Живой, — коротко ответил он. — Мама... мама вчера вытащила. Опять. Дал ей слово... — он замолчал, не желая продолжать. Слово, данное матери, было чем-то слишком личным, слишком хрупким, чтобы выносить на свет.
— Держись за это слово, — тихо сказала Марьяна. — Оно того стоит.
Он ничего не ответил, просто смотрел в свою чашку.
Они просидели так еще с полчаса. Говорили урывками, обрывками фраз. О школе, о том, что Гена что-то замышляет, о том, что Хэнк снова весь на нервах. Обо всем, кроме самого главного. Это перемирие было странным. Они не обнялись, не помирились в классическом понимании. Они просто... перестали на время быть врагами. Они были двумя ранеными зверями, зализывающими раны на одной территории, соблюдая хрупкие границы.
Когда чай был допит, Киса поднялся.
— Ладно, я пойду.
Она кивнула, провожая его до прихожей.
Он стоял у двери, не решаясь ее открыть.
— Слушай, Марь... — он снова не смотрел на нее. — Насчет того... в коридоре... Не думай ничего. Просто... забудь.
Она понимала, что это его способ защиты. Его способ оградить и себя, и ее.
— Не думаю, — солгала она.
Он кивнул, наконец повернул ручку и вышел, не оборачиваясь.
Марьяна прислонилась спиной к закрытой двери и закрыла глаза. Забыть? Это было все равно что пытаться забыть ожог. Шрам останется навсегда. Но заключили перемирие.